Пришел я как-то в наш итакский букинист, увидел там «Шропширского парня», первое издание, причем в футляре, прекрасной сохранности, с каким-то прекрасным экслибрисом профессорским. Схватил и на цену не посмотрел, купил. Потому что «Шропширский парень» хотя и очень традиционная поэзия, но в нем, как и Иннокентии Анненском, были семена всего, во всех дохнул томление. Так и в Хаусмане примерно содержится вся английская поэзия ХХ века. Все это очень прозрачно, рифмовано, тонко, но такой заряд черного юмора во всем этом сидит, такая психологическая глубина…
Когда в литературе начинается психологизм? Это очень интересная тема. Психологический роман, условно говоря, начался с «Принцессы Клевской», а формально, если брать шедевры, то, конечно, с аббата Прево, с «Манон Леско». И вот что такое психологический роман? Какое главное противоречие лежит в основе психологической прозы? Как объяснил мне один мой студент, это когда человек делает не то, что он хочет. Мы все знаем, что есть добро, что есть зло. Но поступаем вопреки этому знанию. Мы все знаем, чего мы хотим, но поступаем вопреки этим хотениям. Веллер подробно разобрал эту тему, думая, что мы стремимся к максимальному действию. Ответ интересный. Думаю, что есть и другие ответы на этот вопрос, всегда чрезвычайно увлекательные. Ночная кукушка дневную перекукует, человек стремится к наслаждению, а не к радости (это формулировка одного из моих студентов, «человек стремится к наслаждению, а не к счастью». Но, по большому счету, по этой формулировке enjoy больше, чем joy. Но психологическая проблема, условно говоря, главная проблема искусства ХХ века в том, что человек осуществляет не то, к чему стремится. Что человек живет не с тем, с кем хочет. Что не таков образ жизни, как ему мечтается. И внешние обстоятельства тут ни при чем. Как правило, человек боится своих желаний. И вот вся психологическая поэзия, поэзия, которая была в ХХ веке, содержится у Хаусмана в первом сборнике стихов.
Вообще-то Хаусман не был профессиональным поэтом, он был профессор, изучал античную литературу. Может быть, именно изучение античной литературы (например, понятие рока) способно человека в очень важном каком-то духовном направлении продвинуть. Именно потому, что в античной литературе существует, помимо воли человека и обстоятельств, существует воля богов, против которой ты победить не можешь. И воля богов исходит из более сложных, более высоких принципов, нежели отмщение, нежели воспитание. Вот ты неправильно себя ведешь, поэтому Одиссей разгневал Посейдона, ослепил циклопа, и теперь они мстят. Но ведь проблема не только в этом. Одиссей не может остаться на Итаке не только потому, что она него гневается Посейдон. А потому что пока Одиссей скитался, в его природе оказалось скитальчество, и он должен дальше идти, дойти до тех земель, где его, при виде весла, спросят: «Что за лопату несешь ты?».
Иными словами, античная литература к мотивам человека – рациональным, прагматическим мотивам – добавляет мотив рока, мотив воли богов. А воля богов не всегда жестока, не всегда императивна, она не имеет целью воспитание. Воля богов иррациональна. Иногда бог любит смертного, и тогда он хочет им овладеть. Иногда бог ненавидит смертного и не снисходит до объяснений. Иногда бог наказывает смертного, как Аполлон несчастного Марсия. Но он ни в чем не виноват; только в том, что он дерзнул соревноваться, но это не есть его грех.
Иными словами, античная культура привносит в психологию сильнейший, катастрофический момент иррациональности. Поскольку Хаусман это понимал, этот горький привкус иррациональности лежит на всех стихах «Шропширского парня». Как это связано, как это работает, я не знаю.
