Почему он поэт номер один в Европе — понятно. Он как раз выразитель тех тончайших и сложнейших чувств, которые свойственны были европейцам начала века. Он — единственный не сломившийся модернист, продолжавший оставаться вот этим модернистом принципиально нового типа и описывающим новые, небывалые эмоции.
Мне тут, кстати, всё не могут простить, что я однажды «Дуинские» или «Дуинесские элегии» назвал «Дунайскими». Ну, ничего не поделаешь, да, бывают оговорки. Но Рильке я люблю чрезвычайно. Его переводы — хорошие, которые делал Богатырёв, гениальные, которые делал Пастернак,— они всё-таки далеко не передают сложность его мыслей. И Самойлов прав, конечно, говоря, что «русской поэзии надо собраться с силами, накинуться на Рильке и правильно перевести». Но я не знаю, кто мог бы это делать. Это должен быть человек такой же тонкости, такой же эмоциональной чуткости.
Обратите внимание, что Рильке благополучно миновал все соблазны начала века — и соблазн империалистического такого патриотизма в начале войны, и соблазн немецкости, и соблазн революционности. Он был сосредоточен на тончайших, сложнейших состояниях. Он великий психолог и замечательный метафизик. Я думаю, что, конечно, по разнообразию и богатству формы, по точности попаданий он действительно номер один в Европе. Хотя мне кажется, что темперамента несколько ему не хватает. Но темперамента слишком хватало немецким экспрессионистам (Бенну, например), поэтому его сдержанность даже благородна по-своему. Да и потом, за этой сдержанностью такое отчаяние! Лучший перевод, который я знаю,— это всё-таки два «Реквиема» работы Пастернака. Ну, Богатырёв очень хороший переводчик тоже.
