Знаете, вы не первый, кто пришел к этому выводу. К нему же приходил и Белинский, отчасти и Пушкин. Но я думаю, что Чацкий произносит свои монологи не потому, что он демонстрирует себя. А потому что для него естественно верить, как для всякого умного человека, не отягощенного снобизмом, что он может быть услышан, что он может быть понят. Для него естественно, как для истинно умного человека, думать о людях хорошо, а не презирать их. Понимаете, у нас, к сожалению, у очень многих ум отождествляется с язвительностью, с умением сказать гадость о ближнем. Сказать гадость о ближнем не штука, это, как правило, результат дотошного самонаблюдения, долгой самоненависти и экстраполяции. Вот вы знаете о себе что-то плохое и экстраполируете это на ближнего, приписываете это ему. Это довольно частая вещь.
Мне кажется, что умный человек и человек гармоничный все-таки думает о людях хорошо, потому что в его системе добро естественно. Душа по природе христианка, и естественный человек, человек неиспорченный стремится, как мне кажется, к добру. Он стремится как-то улучшить атмосферу, в которой он живет, стремится оптимизировать климат, говоря по-современному. И Чацкий не верит, что Софья может полюбить Молчалина, не верит, что женщина может полюбить подлого дурака. «С такими чувствами, с такой душой обманщица смеялась надо мной». Мне кажется, что то, что он до последнего не верит не в предательство (что же тут предательского), а в нравственную неразборчивость Софьи,— это как раз примета ума, потому что знание жизни, как это сейчас многими преподносится,— это знание худшего о жизни. А чем здесь гордиться, что вы имеете такой богатый негативный опыт? Мне кажется, что знание худшего о себе и о мире не делает человека лучше. Наверное, это неизбежный этап, но я склонен думать, что человек естественный (такой, как Чацкий, который воспитан в более-менее благородной эпохе, в идеалах «прекрасного начала Александрова»), такой человек пока еще не приспособился к молчалинскому подлому пониманию людей.
