Видите, Хармс — это такой русский Кафка. Они очень схожие. И отношение к отцам схожее, и комплекс вины модерниста схожий, присущий человеку, рвущему с традицией. И неврозы одинаковые, и тема навязчивого страха в «Старухе». «Старуха» — совершенно кафкианский рассказ. Но при этом Хармс добрее и уязвимее, может быть, за счет душевной болезни, которую он сознавал. Ключевое слово — вырождение, потому что Шварц со своей обычной жестокой, милосердной точностью написал: «Хорошо, что у Хармса не было детей, дети были бы уже совсем безумные.»
Если знать биографию Ивана Ювачева, хармсовского отца, то многое в Хармсе становится понятнее. А сейчас его сочинения, дневники начали издавать — жуткое чтение совершенно, безумное. Ну и биография интересная. Если займетесь этим чтением, оно, как мне кажется, наставит вас на понимание Хармса. И кроме того, Хармс как жертва вырождения очень остро это чувствовал в других. Знаете, я вот с Лидией Гинзбург был знаком неплохо, хотя, конечно, меньше, чем хотелось бы. И вот я её как-то спросил, правда ли, что у Мандельштама были припадки безумия. Она сказала: «Нет, у Мандельштама в лучшем случае неврозы. А вот Хармс — там было настоящее, полноценное безумие. Я однажды видела в гостях — я осталась ночевать,— как он укладывается спать. Какие сложнейшие ритуалы он производил, как он вставал с кровати, садился на кровать, закрывал лицо руками, подходил к окну, проделывал странные телодвижения, потом опять все начиналось сначала». Это была жизнь на грани религиозного служения. И, конечно, он был литературно сказочно одарен, я думаю, не меньше, чем Введенский, хотя у Введенского совсем нет безумия. Введенский был абсолютно душевно здоров. Заболоцкий — случай сложнее. А Хармс, я думаю, был носителем душевной патологии, но именно в силу этой патологии он был так чуток к патологиям времени, и так удивительно сохранил творческую способность.
