Жижек — он же не кинокритик, Жижек использует кино, отталкиваясь от него, чтобы построить свои концепции. Концепции он строит блистательно, к реальности они никакого отношения не имеют, к самому Жижеку тоже. Ну, они имеют к нему не большее отношение, чем выдуваемый им мыльный пузырь. Этот пузырь наполнен его выдохом, но ничего о Жижеке он нам не говорит. Было бы интересно, если бы Жижек написал автобиографию. Но вообще он мне кажется гениальным манипулятором и великолепным имитатором, замечательным создателем абстрактных конструкций, похожих на облака. Но совершенно невозможно к этому относиться всерьез, простите меня.
Что касается «Шоссе в никуда», то, по-моему, это блестящий пример того, как Линч умеет начинать и не умеет из этого выпутываться. Там придумана гениальная завязка: человек начинает получать видеокассеты, на которых запечатлена его собственная жизнь, его комната: кто-то приходит и снимает его и его спящую жену. Кто-то подбрасывает эти кассеты, никогда не понятно, кто. В наше время тотальной прозрачности, слежки за всеми, видеокамер — наверное, такой сюжет был бы нереален. А вот тогда он возможен. И «Шоссе в никуда» — это пример гениальной завязки и первых тридцати минут, которые мне кажутся классическими. А дальше начинается такое классическое линчевское «ухождение в никуда».
«Шоссе в никуда» (или «Потерянный путь», «Lost highway», как дословно переводится название) — это описание творческого метода, когда потеряна нить повествования. В некотором смысле, это описание авторской растерянности, когда ты не знаешь, куда тебя замысел приведет. Он тебя и приводит в никуда. Это, конечно, история об утрате любви, об утрате жены, в данном случае — Патрисии Аркетт, формально он превращается в другого. И это тоже линчевский инвариант, когда человек, ударяясь лицом в зеркало или в стену, обретает другую внешность и другую биографию. Но по-настоящему это, конечно, история нереализованного замысла. Когда ты придумал гениальную завязку и не знаешь, как из нее выбраться. Так мне кажется. Это кризисная картина: картина, отражающая кризис жанра и кризис Линча самого. Она оставляет впечатление бесконечной тоски, бесконечной растерянности.
Хотя одна сцена там вошла бы, я думаю, в любые антологии, и не только линчевские, а в любую антологию мирового кино: помните, когда подходит персонаж, названный в титрах «Странным человечком» и говорит: «Я и сейчас у вас дома, позвоните мне. Я никогда не хожу туда, куда меня не зовут». Это гениальный кусок, это как во «Внутренней империи» — последнем, на мой взгляд, шедевре Линча, потому что третий «Твин Пикс» — это уже все-таки некоторый распад,— совершенно потрясающая сцена этого диалога с соседкой, когда приходит женщина и начинает говорить про мальчика и девочку, которые пошли играть на площадь, а потом это уже были не те мальчик и девочка… Явная алкоголичка такая рассказывает дикую историю, он ее снять «рыбьим глазом», из-за угла — такая очень сильно деформированная реальность, очень хорошая. Притом, что в целом «Внутренняя империя», будучи антологией всех приемов Линча и всех приемов хоррора, все-таки как целое она не состоялась. Это рассыпающиеся три часа феноменально изобретательной фантазии, это тоже фильм о том, как Линч не может снять фильм.
Мне кажется, что абсолютно гармоничными фильмами Линча, где его метод находился в гармонии с его сюжетом и с его творческим состоянием,— это, конечно, «Голова-ластик», в огромной степени «Человек-слон», любимейшая моя картина, и «Синий бархат». «Blue Velvet» — это, по-моему, последний фильм Линча, в котором Линч выступает во всем диапазоне, во всей полноте своих авторских способностей. Мне кажется, что уже гораздо более слабый фильм «Простая история», хотя бесконечно трогательный и прелестный. А, собственно, все его поздние экзерсисы, включая музыкальнее,— это констатация собственного бессилия. При этом он все равно гений. Понимаете, в одном кадре, в одном эпизоде Линча гораздо более изобретательности, ужаса, природной стихийной мощи, чем в любом фильме Тарантино, простите меня все.
