Ну как «прижился», Аксенов не стремился прижиться. Он хотел стать американским писателем, он довольно далеко продвинулся. «Московскую сагу» сравнивали с «Войной и миром». Она была бестселлером, она вышла в первые ряды. «Вашингтон Пост» рецензировал ее огромными и весьма комплиментарными текстами.
Другое дело, что «Московская сага» – не самый аутентичный для Аксенова текст. И все-таки добиться своей главной цели – завоевать Голливуд (а такую цель он себе ставил) – Аксенов не сумел. Ее не экранизировали в Америке, ее экранизировали в России. По-моему, не очень удачно.
Другое дело, что Аксенов – и это очень важная амбиция – пытался не свое место изменить, а пытался изменить мейнстрим американской прозы. На моей памяти это удалось только Брэдбери, который фантастику сделал легитимным жанром. Он перевел ее из маргиналий в абсолютно мейнстримное чтение.
Аксенов, конечно, и «Желтком яйца», и поздними своими русскоязычными романами (прежде всего «Новым сладостным стилем»), и «Московской сагой» пытался произвести некоторую революцию в американской прозе. Он пытался ее сделать более условной, более авангардной, менее традиционной. Но американцы сами к этому пришли. Аксенов в этом смысле ничего не сделал, ничего не изменил. Именно поэтому его «полифонические романы» (прежде всего «Кесарево свечение») остались непонятыми. Именно поэтому Аксенов после «Кесарева свечения» уехал в Биарриц. Покинул должность преподавателя в Америке и стал издаваться главным образом в Европе. Он добился здесь многого, но у него были более высокие цели. Его интересовало не личную позицию улучшить, не личную кредитную историю, а его интересовало радикально изменить ландшафт американской прозы. Этого он сделать не сумел, хотя к его опыту радикально присматривались и Филип Рот, и Воннегут. Аксенова здесь очень серьезно принимали.
Тут, знаете, что могло сыграть? Когда вышел «Ожог», Бродский пытался зарубить литературную славу Аксенова полностью, хотя формально они дружили. Это скандал общеизвестный, их переписка неоднократно обсуждалась. Фигура Алика Конского в «Скажи изюм» более чем откровенна. Роль Бродского в этой ситуации была неблаговидной. Его после этого даже стали называть «в багрец и золото одетая лиса». Потому что чисто карьерно он, конечно, зарубил продвижение Аксенова.
Но дело в том, что в тот момент – особенно после скандала с «Метрополем» – Аксенов был одним из явных кандидатов на Нобеля. И если бы с началом перестройки, когда Россия и русская литература оказались в центре внимания, «Ожог» прогремел бы на должном уровне, весьма вероятно, что Нобеля получил бы Аксенов. И тогда, конечно, судьба этой книги была бы иной: был бы другой резонанс.
Понимаете, если бы Оппре Уинфри в свое время не понравился бы роман Фрэнзена «Corrections», никто бы не знал, что есть такой Фрэнзен. Знали бы два десятка высоколобых интеллектуалов. Кстати говоря, я же все-таки слежу немного за реакцией на американскую прозу. Мы можем сколько угодно говорить, что Дэвид Фостер Уоллес изменил ее масштаб, произвел революцией в ней, но это не так. Дэвид Фостер Уоллес свою многолетнюю депрессию и в конце концов свое самоубийство предсказывал совершенно отчетливо именно потому, что он не стал писателем понятным, писателем услышанным. И свой роман, который давался ему невероятным трудом («Pale King»), попытку увлекательно написать о такой неувлекательной вещи, как налоговые ведомства, то есть создать такой портрет современной Америки… Он написал треть этого романа, и треть, кстати, выдающуюся абсолютно. А потом он не стал его продолжать, потому что у него не было мотивации быть услышанным, быть понятным, прочитанным толком.
Много ли вы знаете в Америке людей, которые прочли «Infinite Jest»? Их и в России очень мало, и в Америке очень мало. Именно потому, что «Infinite Jest» – это авангардное произведение. Кстати, в нем очень много лишнего, на мой взгляд. Есть гениальные куски, есть абсолютные суперфлю. Как бы мы ни относились к Уоллесу, он писатель с репутацией, но без чтения, его по-настоящему не прочли. Это очень печально.
Где уж там Аксенову было надеяться изменить радикально пейзаж американской прозы? Тем более, что по-настоящему ни «Ожог», ни лучшие вещи – «Рандеву», «Стальная птица», «Бумажный пейзаж» – не нашли в Америке читателя. И не потому, что это на советском материале. А потому что американский читатель очень консервативен. Он любит такие книги, которые раньше в санаторных библиотеках выдавали. Он саги любит большие. И чем эти саги консервативнее в эстетическом отношении…
Даже «Корни» Алекса Хейли были, я думаю, книгой слишком оригинального жанра. Хотя стали бестселлером и заложили тренд.
