Видите ли, смерть Тома Вульфа показала, что грань между литературой и журналистикой в 20-м веке размылась, она перейдена и, в общем, литература переживает процесс диверсификации. Сейчас она может уйти либо в сказку, каково и было её изначальное предназначение, либо в документальное расследование, потому что такой компромисс — вымышленные тексты о реальных обстоятельствах — это может быть оправданным только очень глубоким психологизмом. Конечно, это литература — текст Старобинец. Это не тот случай, когда перед нами журналистское расследование.
Нет, это тот случай, когда писатель, причем прирожденный писатель, очень глубокий, рассказывает правду, рассказывает нон-фикшн о своей жизни, как бы препарирует себя на наших глазах, делает себе операцию in vivo.
Как относиться к этой книге? Я не стал бы говорить «подвиг», потому что Старобинец не просто ради других это пишет, но и ради себя. Она преодолевает собственные неврозы. Анна Старобинец принадлежит к тому редкому, редчайшему типу литераторов, которые проговаривают о себе все — то, что никто не может даже подумать, а она это пишет. Она могла писать хронику медленного умирания своего мужа и моего друга Саши Гарроса. Она находила в себе мужество об этом рассказывать и силы об этом рассказывать. Она находила в себе мужество написать книгу о своем нерожденном ребенке. Она сейчас написала потрясающий пост о том, как она приезжает в Ригу на похороны Сашиного отца, свекра своего и пойдет впервые в их квартиру, которую они с любовью обставляли и в которой они ждали своего второго ребенка. Есть вещи, которые как бы вот так принято думать, нельзя о себе говорить.
А вот Старобинец может о себе сказать все. Это показатель особенного мужества. Тем более, что она делает это не из-за эксгибиционизма и не только ради исцеления своих неврозов, хотя, возможно, такой мотив присутствует. Она все договаривает до конца. Вот есть люди, которые договаривают до конца. Из мало, но я считаю, что это героизм своего рода, ведь это никак не самореклама. Это человек расписывается в своем страдании, в свое беспомощности. Понимаете, признаться в том, что вас били и что вас била жизнь — это требует великого мужества. Я, конечно, во всем понимаю и поддерживаю Анну Старобинец. Я понимаю, что она это делает не ради славы. Это такой тип темперамента. Это такая душевная организация.
Вот Достоевский, который болезненно вглядывается в собственные бездны. Вы думаете, ему это не приносило неприятности? Да Страхов уверял в известном письме к Толстому, что все гадости, о которых он пишет, взяты из его частной жизни, что он был и педофил, и некрофил, и вот что вы там хотите. Ну да, человек рискует, если докапывается до дна. Но если не докапываться до дна, то тогда ты никогда не перейдешь границ беллетристики, ты не напишешь литературу. Другое дело, что вот такие отважные исповеди — это не для всех.
В конце концов, Руссо ведь тоже многие упрекали, что он сделал свою жизнь предметом литературы и, в конце концов, предметов торга. А вот он сказал о себе все там. Вот действительно, вплоть до самого стыдного. Можем мы его за это осуждать? Нет, он создал жанр психологического романа воспитания, жанр автобиографии. Ну, правда, создал его Блаженный Августин, но Руссо далеко раздвинул его рамки.
