Ну что значит «знали»? Они дружили. Лем во время своих приездов в Москву предостерегал Стругацких от работы с Тарковским, говорил им о том, что Тарковский очень глуп и подменяет его серьезную проблематику романа «Солярис» своими земными богоискательскими и иными установками. Он видел в нем безнадежного гуманитария.
Но Лем и Стругацкие, безусловно, находились в ситуации взаимного влияния. Я думаю, что «Насморк» и «Рукопись, найденная в ванне» повлияли на поздних Стругацких, в особенности на «За миллиард лет…». Некоторые идеи Стругацких, прежде всего пессимизм в отношении Странников, я думаю, повлиял на «Фиаско», повлиял на Лема, это невозможность контакта. Стругацкие тоже всю жизнь искали Странников, квинтян, но увидеть их можно только в последний миг. Кстати, ничего лучше у Лема, чем «Глас Божий» и «Фиаско», я не знаю. Самые потрясающие фразы в мировой литературе там: «И тогда он увидел квинтян». Это просто, это понятно, как сделано, но это совершенно гениально.
Они дружили, они выпивали. Лем же, понимаете, невзирая на такой имидж… Его лирический герой, наверное, похож на математика из «Расследования». Этого, которого подозревают все время. А он на самом деле просто видит закономерности. Лирический герой Лема был, наверное, похож на Камилла, такой вечно печальный, одержимый грустью и одиночеством.
А в жизни – вы не поверите – Лем был довольно компанейский малый. С ним было можно запросто разговаривать, с ним можно было выпивать. И говорил он не только о чем-то очень умном, о фантастике и нумерологии, о католичестве. Все люди, которые с ним общались, которые брали интервью (а русские журналисты брали у него интервью очень много, он прекрасно говорил по-русски), говорили, что Лем был открытый, совершенно не эзотерический, совершенно не чуждый реальности, в том числе политической. Он очень хорошо и очень грубо, резко отзывался о многих явлениях современной ему Польши и современной Европы. И, как большинство гениальных творцов, он не носил вот этой маски авгура. С Лемом можно было заинтересованно говорить о жизни. Он давал интересные советы, он не чурался разговоров о писательском мастерстве, он был готов и о нем говорить. То есть он не напускал на себя важности большой.
Аркадий Натанович, который был человеком более коммуникабельным, чем брат, просто от Лема был в восторге. Но Аркадий Натанович умудрялся даже дружить с Тарковским, с которым дружить было очень трудно. А тем не менее, когда они писали «Ведьму» (из которой получилось потом «Жертвоприношение»), сидели у Стругацкого на Юго-Западе. И им среди позднего вечера захотелось бухнуть. А это же была советская поздняя ночь, и единственным работающим местом был буфет ЦДЛ. И они поехали туда. Это была зима, заносы… И вот по дороге им показалось, что таксист медленно едет. Они выкинули таксиста и поехали сами. Знаменитостям тогда многое прощалось. Как писал Борис Натанович брату: «Жалею, что не был при сем хотя бы мичманом». В общем, хорошая история.
