Войти на БыковФМ через
Закрыть
Педагогика

Почему все современные дети постоянно ходят в наушниках? Можно ли это считать способом изоляции от общества?

Дмитрий Быков
>100

Это такая форма тревожности. Собственно, Пастернак об этом писал: он заканчивал перевод «Ромео и Джульетты» в Чистополе, и у хозяев постоянно или играло радио, или они все время заводили патефон. И Пастернак сказал, что работать невозможно. «Я ворвался к ним на кухню, попросил убрать звук, а потом весь день себя корил: потому что им это действительно нужно». И пояснил, что это каким-то образом заполняет их внутреннюю тревожность.

Я могу это понять. Если уж Пастернак, постоянно чувствовавший себя виноватым, не посмел им сделать замечания, то, наверное, сам бог велел прощать людей, которые нуждаются постоянно именно в заполнении своего внутреннего вакуума. Понимаете, это, кстати, важный момент: anxiety сигнализирует не о том, что вам грозит реальная опасность и даже – простите, я должен это сказать  – не о том, что у вас высокий уровень самосознания, продвинутость интеллектуальная. Тревога не свидетельствует о большом уме. Это, скорее, побочные токи мозга, побочные процессы мысли. Но, откровенно говоря, это свидетельствует о внутренней пустоте, о незанятости мозга, который обычно решает проблемы. Но если вы его не загружаете, он начинает думать: «А что не так?», начиная отбивать несуществующие удары.

Я со своей стороны считаю тревожно-мнительный статус самым опасным проявлением внутренней пустоты, самым опасным его следствием. Рецепт прост: надо все время себя загружать чем-то. Эта ситуация лишний раз доказывает то, что современные дети чудовищно недозагружены. Им делать нечего. То есть как «недозагружены»? Можно человека заставить делать какую-то бессмысленную работу. Но эта работа не контактирует с внутренним миром, она не затрагивает его проблем. Это все равно что чесать не там, где чешется, а чесать рядом.

Поэтому надо найти дело, которым бы вы себя занимали, и тогда anxiety исчезнет. Я, например, гружу себя  огромными объемами иногда ненужной, а иногда и нужной работы. Это позволяет мне не отвлекаться на тревожно-мнительный статус. Проблема в ином. Такой социальный аутизм – желание спрятаться в наушники – происходит не только от тревоги. Еще Кобо Абэ исследовал этот феномен в замечательном романе «Человек-ящик». Вот появились на улицах Токио такие люди-ящики – люди, которые сделали себе футляр. Это, конечно, предельно развитие темы «Человека в футляре», чего Абэ и не скрывал. В ящике было окошко для приема пищи, а в остальном тело носителя ящика было полностью скрыто. Внутри ящика были какие-то полочки для вещей. Это такая метафора социальной изоляции, социального аутизма. Наушники тоже этому помогают.

Кстати говоря, в Японии эта болезнь социальной разобщенности даже получила свое название – «хикки».

Я вообще считаю, что практически вся динамика социальных сетей направлена на то, чтобы внешнее общение свести к минимуму. То есть чтобы, условно говоря, чтобы социальный аутизм достиг апогея, чтобы вы общались только с виртуальными личностями. А это ведет к очень серьезным последствиям. Человек в сети не может получить по морде, а потому часто путает берега. Этикет общения  повседневного уходит. И, конечно, то, что я читаю в соцсетях; то, что я наблюдаю,  – это не проявление общительности. Это, наоборот, попытка свою среду оптимизировать, забанить все, что нарушает ее целостность. Это тоже своего рода наушники. Я понимаю это, мне это близко. Но я понимаю и те опасности, которые это несет, опасности неизбежные.

Для меня наушники (а мне, я помню, первый плеер подарили в 1990 году, как раз в Японии) в известном смысле, наушники лишали меня одного из радаров: когда я иду по улицу, я с наслаждением (а иногда с раздражением) отслеживаю уличные звуки, которые мне помогают ориентироваться и одновременно навевают мне какие-то ритмы. Как Маяк, когда приехал в Нью-Йорк, он ведь языка не знал и способностей к изучению языка не имел. Он сказал: «Мне надо много ходить по улицам, чтобы поймать ритм города».

И вот он сначала с Бурлюком, потом с Элли Джонс, потом с какими-то добровольными провожатыми  очень много шатался, преимущественно по Пятой авеню. Он прошел ее из конца в конец и вечером сказал: «Теперь я чувствую голос Нью-Йорка». Его спросили, какой он. Он ответил: «Это голос большого хищника, крадущегося на мягких лапах». Постоянный гул… Может быть, это гул подземки, тогда уже существовавшей. Может быть, это был гул стальных мостов. Но ритм мягко крадущегося хищника можно было почувствовать.

Поэтому когда ходишь по улице, совать наушники в уши – как минимум недальновидно. Получается, ты лишаешь себя половины вибрисс, которыми ты ощупываешь пространство. Но ведь очень многим людям и не хочется знать, чувствовать. Во многой мудрости, как мы знаем, много печали. Это тоже вполне понятная эмоция.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Можно ли выделить в отдельную сюжетную линию о поисках выхода в загробный мир у Владимира Набокова и Бориса Пастернака?

Это вопрос справедливый в том смысле, что действительно для Набокова религиозность очень органична, очень естественна. Иное дело, что он не дает ей проникать непосредственно в художественный текст, видимо, числя её по разряду идеологии. А идеология, с его точки зрения, всегда мешает чистой художественности.

Значит, наверное, и Набоков, и Пастернак действительно много сил тратят на то, чтобы заглянуть по ту сторону. Но все-таки у Пастернака это более, что ли, в ортодоксальных формах все происходит. Потому что религиозность Набокова — чисто эстетическая. В «Ultima Thule», конечно, есть тема, которая явилась Фальтеру, явление, которое получил Фальтер,— это не просто возможность…

Почему Набоков, прекрасно понимая, в каком положении находится Пастернак в СССР, продолжал уничижительно отзываться о романе?

Набоков и Вера совершенно ничего не понимали в реальном положении Пастернака. Они додумывались до того, что публикация «Доктора Живаго» за границей — это спецоперация по привлечению в СССР добротной иностранной валюты. Точно так же, как сегодня многие, в том числе Иван Толстой, акцентируют участие ЦРУ — спецоперацию ЦРУ в получении Пастернаком Нобелевской премии. Флейшман там возражает. Я не буду расставлять никаких акцентов в этом споре, но я уверен, что Пастернак получил бы Нобеля из без ЦРУ, прежде всего потому, что Россия в этот момент в центре внимания мира. Но, как мне представляется, сама идея, что «Доктор Живаго» мог быть спецоперацией властей просто продиктована тоской по поводу того,…

Почему вы сказали, что произведения, написанные из чувства обиды, получаются очень хорошего качества?

Ну, например «Евгений Онегин». Это из жуткой, жаркой обиды — и не только на Раевского, но вообще на «русского дэнди», как называл это Блок. Не побоюсь назвать «Жизнь Клима Самгина», написанную, конечно, из жестокой обиды на Ходасевича. Ходасевич — единственный человек, которому удалось соскочить с «горьковской иглы». Остальных Горький бросал сам, а этот ушёл от него, и поэтому, конечно, он ему никогда не простил. И надо сказать, довольно точно его вывел, изобразив персонажа, умеющего всегда быть правым при довольно небогатом внутреннем содержании.

Наверное, из чувства обиды в известном смысле написана значительная часть любовной лирики Ахматовой — во всяком случае всё, посвящённое…

Что вы думаете об американской культуре комиксов и связанной с ней верой в различных супермэнов? Почему супергерои заняли нишу персонажей фольклора?

Знаете, не надо слишком серьёзно относиться к массовой культуре, так мне кажется. Я не хочу сказать, что они заняли место персонажей фольклора или персонажей религии, но в общем это обычные сказки, а сказки без супергероя не бывает. Культура комиксов кажется мне замечательным примером поиска третьего языка, некоего синтеза визуальности и нарратива, такой попыткой построить визуальный нарратив.

Я считаю, что самый большой вклад в искусство комикса в XX веке (кстати, что отмечено уже на Lurkmore) — это, конечно, Маяковский с его «Окнами РОСТА». Правда, есть некоторое однообразие персонажей, о чём я и пишу в книге. Есть персонажи с пузом — это поп, помещик, Ллойд Джордж. И есть персонажи со…

Что хотел Марлен Хуциев рассказать о Пушкине? Почему этот замысел не воплотился?

Я бы дорого дал, чтобы прочитать этот кинороман полностью, отрывки из него когда-то печатались в неделе. И это была хорошая история. Видите, дело в том, что хорошей книги о Пушкине (кроме, может быть, гершензоновской «Мудрости Пушкина», да и то она далеко не универсальна) у нас нет, не получилось ни у Ходасевича, ни у Тынянова. Они, кстати, друг друга терпеть не могли. Может быть, только целостная, восстановленная русская культура могла бы Пушкина целиком осмылить. А в расколотом состоянии Пушкина уже как-то и не поймешь: ведь это как в финале у Хуциева в «Бесконечности», когда герой в молодости и герой в зрелости идут по берегам реки. Сначала ещё могут друг друга коснуться, а потом эта река все шире, и…

Согласны ли вы, что масштаб поэтического дара Владимира Маяковского на протяжении всей жизни снижался?

Мне кажется, что как раз его первые, дореволюционные поэмы интуитивно очень талантливы, но в них довольно много штукарства, много самоповторов. Его вот этот весь комплекс — «Человек», «Война и мир», «Флейта-позвоночник» (из них «Флейта», конечно, самая талантливая) — по-моему, это всё-таки наводит на мысль о некоторой избыточности, самоповторе и зацикленности. Мне гораздо интереснее Маяковский «Мистерии-буфф», Маяковский «Про это» и Маяковский «Разговора с фининспектором о поэзии». Вот такого классного произведения, как «Разговор с фининспектором», он бы в 1919 году не написал, и в 1915-м не написал бы.

Кто является важнейшими авторами в русской поэзии, без вклада которых нельзя воспринять поэзию в целом?

Ну по моим ощущениям, такие авторы в российской литературе — это все очень субъективно. Я помню, как с Шефнером мне посчастливилось разговаривать, он считал, что Бенедиктов очень сильно изменил русскую поэзию, расширил её словарь, и золотая линия русской поэзии проходит через него.

Но я считаю, что главные авторы, помимо Пушкина, который бесспорен — это, конечно, Некрасов, Блок, Маяковский, Заболоцкий, Пастернак. А дальше я затрудняюсь с определением, потому что это все близко очень, но я не вижу дальше поэта, который бы обозначил свою тему — тему, которой до него и без него не было бы. Есть такое мнение, что Хлебников. Хлебников, наверное, да, в том смысле, что очень многими подхвачены его…

Как вы отличаете хороший перевод?

Видите ли, если переводчик старается «переиродить Ирода» (транслируя старое выражение Шекспира), я это всегда чувствую. Не буду называть имён, но это всегда понятно. Если переводчик разбивается в лепёшку, чтобы его не было видно, а видно было автора, как делает Голышев,— вот это, по-моему, идеально. Как делал Владимир Харитонов — изумительный переводчик, в частности Фицджеральда. Как делал это, например, Стенич. Мне кажется, что это высокая, жертвенная профессия — вложиться в перевод так, чтобы видно было автора. Блистательным переводчиком в частности был Иван Киуру, когда он переводил Тудора Аргези. Аргези — очень трудный автор для перевода (я подстрочники-то видел).…