Это такая форма тревожности. Собственно, Пастернак об этом писал: он заканчивал перевод «Ромео и Джульетты» в Чистополе, и у хозяев постоянно или играло радио, или они все время заводили патефон. И Пастернак сказал, что работать невозможно. «Я ворвался к ним на кухню, попросил убрать звук, а потом весь день себя корил: потому что им это действительно нужно». И пояснил, что это каким-то образом заполняет их внутреннюю тревожность.
Я могу это понять. Если уж Пастернак, постоянно чувствовавший себя виноватым, не посмел им сделать замечания, то, наверное, сам бог велел прощать людей, которые нуждаются постоянно именно в заполнении своего внутреннего вакуума. Понимаете, это, кстати, важный момент: anxiety сигнализирует не о том, что вам грозит реальная опасность и даже – простите, я должен это сказать – не о том, что у вас высокий уровень самосознания, продвинутость интеллектуальная. Тревога не свидетельствует о большом уме. Это, скорее, побочные токи мозга, побочные процессы мысли. Но, откровенно говоря, это свидетельствует о внутренней пустоте, о незанятости мозга, который обычно решает проблемы. Но если вы его не загружаете, он начинает думать: «А что не так?», начиная отбивать несуществующие удары.
Я со своей стороны считаю тревожно-мнительный статус самым опасным проявлением внутренней пустоты, самым опасным его следствием. Рецепт прост: надо все время себя загружать чем-то. Эта ситуация лишний раз доказывает то, что современные дети чудовищно недозагружены. Им делать нечего. То есть как «недозагружены»? Можно человека заставить делать какую-то бессмысленную работу. Но эта работа не контактирует с внутренним миром, она не затрагивает его проблем. Это все равно что чесать не там, где чешется, а чесать рядом.
Поэтому надо найти дело, которым бы вы себя занимали, и тогда anxiety исчезнет. Я, например, гружу себя огромными объемами иногда ненужной, а иногда и нужной работы. Это позволяет мне не отвлекаться на тревожно-мнительный статус. Проблема в ином. Такой социальный аутизм – желание спрятаться в наушники – происходит не только от тревоги. Еще Кобо Абэ исследовал этот феномен в замечательном романе «Человек-ящик». Вот появились на улицах Токио такие люди-ящики – люди, которые сделали себе футляр. Это, конечно, предельно развитие темы «Человека в футляре», чего Абэ и не скрывал. В ящике было окошко для приема пищи, а в остальном тело носителя ящика было полностью скрыто. Внутри ящика были какие-то полочки для вещей. Это такая метафора социальной изоляции, социального аутизма. Наушники тоже этому помогают.
Кстати говоря, в Японии эта болезнь социальной разобщенности даже получила свое название – «хикки».
Я вообще считаю, что практически вся динамика социальных сетей направлена на то, чтобы внешнее общение свести к минимуму. То есть чтобы, условно говоря, чтобы социальный аутизм достиг апогея, чтобы вы общались только с виртуальными личностями. А это ведет к очень серьезным последствиям. Человек в сети не может получить по морде, а потому часто путает берега. Этикет общения повседневного уходит. И, конечно, то, что я читаю в соцсетях; то, что я наблюдаю, – это не проявление общительности. Это, наоборот, попытка свою среду оптимизировать, забанить все, что нарушает ее целостность. Это тоже своего рода наушники. Я понимаю это, мне это близко. Но я понимаю и те опасности, которые это несет, опасности неизбежные.
Для меня наушники (а мне, я помню, первый плеер подарили в 1990 году, как раз в Японии) в известном смысле, наушники лишали меня одного из радаров: когда я иду по улицу, я с наслаждением (а иногда с раздражением) отслеживаю уличные звуки, которые мне помогают ориентироваться и одновременно навевают мне какие-то ритмы. Как Маяк, когда приехал в Нью-Йорк, он ведь языка не знал и способностей к изучению языка не имел. Он сказал: «Мне надо много ходить по улицам, чтобы поймать ритм города».
И вот он сначала с Бурлюком, потом с Элли Джонс, потом с какими-то добровольными провожатыми очень много шатался, преимущественно по Пятой авеню. Он прошел ее из конца в конец и вечером сказал: «Теперь я чувствую голос Нью-Йорка». Его спросили, какой он. Он ответил: «Это голос большого хищника, крадущегося на мягких лапах». Постоянный гул… Может быть, это гул подземки, тогда уже существовавшей. Может быть, это был гул стальных мостов. Но ритм мягко крадущегося хищника можно было почувствовать.
Поэтому когда ходишь по улице, совать наушники в уши – как минимум недальновидно. Получается, ты лишаешь себя половины вибрисс, которыми ты ощупываешь пространство. Но ведь очень многим людям и не хочется знать, чувствовать. Во многой мудрости, как мы знаем, много печали. Это тоже вполне понятная эмоция.
