Перечисленные люди все очень разные. Мария Спиридонова – аскет. После того, как ее изнасиловала группа жандармов в тюрьме, у нее, мне кажется, вообще момент эротики в ее жизни отсутствовал, как-то это отшибло раз и навсегда. Ее правильно играла Алла Демидова в «Шестом июля». Кстати, большую часть текста она писала, потому что она Спиридонову как-то почувствовала очень близко и хорошо ее сыграла. Это страшноватая такая дама.
Мария Певчих более напоминает Коллонтай, это типаж более гламурный. А Рейснер – это отдельный сложный случай, о ней можно отдельную лекцию читать. Потому что Рейснер – это классический тип героини Серебряного века, которая не нашла себя в Серебряном веке, но пошла дальше. Она стала женщиной-комиссаркой. Понимать тонкую связь между женщиной-комиссаром и женщиной-красавицей из Серебряного века, красавицей такой, валькирией, по-моему, так же важно, как понимать эстетическую связь между «Оптимистической трагедией» Вишневской и драматургией Леонида Андреева.
Мне все время хочется пролог «Оптимистической трагедии» переписать в духе модернистской трагедии начала века. «Люди, львы, орлы и куропатки! Вы, пришедшие сюда для забавы и смеха! Вот пройдет перед вами жизнь женщины-комиссара с ее темным началом и темным концом». Мне кажется, это было бы вполне духе в Чехова и Андреева. Я, кстати, обожаю пролог «Жизни Человека», особенно в авторском чтении. Он записан: «И вот вы, пришедшие сюда для забавы и смеха, смотрите и слушайте. Вот пройдет перед вами быстротечная жизнь человека с ее темным началом и темным концом. Но убывает воск, убывает…» Ой, это гениально. И Казимир Бравич, который каждый вечер произносил это, возненавидел текст, но это было гениально.
Я помню, мать приезжала в армию (иногда было можно меня навестить) и спросила: «А что ты сейчас читаешь?» Я говорю: «Вот взял в библиотеке «Жизнь Человека»». Она: «О, самое место, самое время». И действительно. Я помню, что мать мне пересказала историю про некоего в сером, именуемого «Он», когда мне было лет восемь или семь. Она знала пьесу почти наизусть, ужасное ее любила. И я ее очень люблю. При всем ее дурновкусии она очень работает. И именно ребенку как сказку ее лучше всего смотреть, это грандиозное было впечатление абсолютно.
Так вот, возвращаясь к Певчих. Певчих совсем не Рейснер, потому что у нее эстетической подоплеки, женщины-комиссара в ней нет. Она мне кажется немного двухмерна по сравнению с Рейснер, у которой была любовь к Гумилеву, и большая самоотдача, и большой литературный талант, кстати говоря. Лариса Рейснер – прав Пастернак: «Искал бы я лучший образ для слова «обаяние», сказал бы – Лариса Рейснер».
Певчих другой случай. Я не очень понимаю, зачем Дудь за нее взялся и что он хотел за четыре часа из нее достать. Хочет ли он таким образом подчеркнуть двухмерность сторонников Навального, хочет ли он указать, что все они – костоправы и хирурги, но никто из них не терапевт, цитируя Стругацких. Венедиктов вот это процитировал тоже. Может быть, это верно.
Но, понимаете, как раз глубины и сложности персонажа, какие были, например, у Спиридоновой, я там не увидел. Я там увидел такую почти алебастровую, очень ровную поверхность, которую трудно поцарапать. Дело в том, что Певчих подошла к этому интервью как к поединку. Ее задача была закрыться, спрятаться (как сейчас у всех), не сказать лишнего. А мне бы было интересен искренний разговор с Дудем. Я ни в коем случае не навязываюсь на такое интервью, не зову его в свою программу, не набиваюсь к нему. Но с ним интересно было бы поговорить по-человечески. А большинство людей именно человеческого сегодня разговора избегают. А ведь единственное, что можно противопоставить бесчеловечности, – это человечность. Так мне кажется.
