Не конформизм. У Пушкина было, как вы знаете из «Медного всадника», как к к стихийному бедствию. Точно также в «Капитанской дочке» описано. Описания наводнения и бунта очень похожи даже в деталях. Пушкин полагал, что правительство — единственный европеец, Пушкин полагал, что Николай спасает от распада. Николай тоже так полагал. И только в последний свой год Пушкин говорил Владимиру Соллогубу: «Я уйду в оппозицию». Не понимая, что уходить уже некуда. Пушкин погиб от своего заблуждения, понимаете? Пушкина убила его иллюзия. И разговор о том, что Пушкин купил себе в сентябре 1826 года, во время аудиенции при коронации в Москве, 10 лет жизни,— это правда. Но смерть его тоже была в словах Николая: «Это мой Пушкин». Это был приговор, и все закончилось, когда он все понял по записке «О народном воспитании»: сосуществовать с этим режимом он не сможет. Ниша первого поэта при режиме предполагает в конце концов героическую смерть этого поэта. Именно поэтому Пастернак так радовался, что с нее соскочил.
Почему Пастернак благодарил Сталина вот за эти слова о Маяковском, что тот был лучшим, талантливейшим поэтом эпохи? Потому что если ты остаешься в этой нише — она смертельна. «Оставлена вакансия поэта. Она опасна, если не пуста»,— это христологическая роль. Если ты играешь роль поэта при царе, ты обречен погибнуть, доказав своей судьбой, что эта роль гибельная, невозможная, оксюоморонная. И слава богу, что Пастернак соскочил с этой ниши и благополучно избежал гибели. Иначе ничего не поделаешь.
