Знаете, из англоязычной прозы я вам посоветовал бы огромное количество популярных текстов детективных, нон-фикшн, где повествуется о реальных преступлениях и их раскрытии. Ну вот замечательный совершенно документальный детектив «Человек с поезда» («Man from the train»), где речь идет как раз о реальных преступлениях, которые совершались в начале века в Штатах, продолжились потом в Европе и были раскрыты только в самое последнее время, только благодаря современным методам и благодаря множествам аналогий между этими преступлениями, которые были последнее время систематизированы. Вот все сообщения об этих преступлениях Билл Джеймс (спортивный, в принципе, журналист) собрал, нашел их устойчивые черты, и у него получилась четкая совершенно картина: какие убийства принадлежат этому маньяку, какие — другому. Есть несколько стабильных черт — всегда убивает топором, всегда убивает женщин, всегда убивает в радиусе трех миль от станции, и так далее.
И вот то преступление, которое у меня в романе «Июнь» упоминается (убийство всех на ферме в Европе) тоже этому человеку принадлежит; доказывается, что он уехал из Америки в Европу. Феноменально увлекательно и страшно доказательное расследование. Я вообще больше люблю нон-фикшн, потому что те схемы, которые подбрасывает жизнь, ни один персонаж никогда не осуществит в реальности, не выдумает. То, что подбрасывает — неожиданно — маньяк с его приплюснутым, плоским, но при этом изощренным изображением, того не изобретет никакой детектив.
Из хороший англоязычных книжек я бы вашему сыну посоветовал (раз уж он читает только по-английски) английские переводы Тилье. Я, кстати говоря, и начал его читать по-английски, потому что по-русски его ещё не было. И знаете, почему-то до сих пор на русский язык не переведена последняя книга Роберто Боланьо, вот эта «2666». Это такой роман-антиутопия, не утопия, а триллер, много там всего вокруг одного мексиканского города и одного немецкого писателя. Я примерно догадываюсь, какие там задействованы прототипы. Ну вообще история с таинственным писателем и его полуанонимными текстами, его исчезновением в каких-то тайных уголках земного шара,— это история чрезвычайно живучая и много где упомянутая. Я со своей стороны считаю, что английский перевод книжки Боланьо, этих пяти романов в одном томе — мне очень скрасили жизнь. Я помню, когда я долго жил в Штатах, и мне было ужасно скучно одному, книга Боланьо как-то меня радовала. И я, кстати, ужасно рад, что в эту поездку мне её подарили. После того, как я библиотеке прочел (взял её в Принстоне и там читал), у меня руки как-то не доходили купить. А теперь вот мне её подарили, и я с наслаждением её перечитаю. Есть она и в интернете, в полном виде — и в испанском, и в английском. То, что её нет по-русски пока,— это большое упущение. Это такая и мистическая история, и вместе с тем очень точная, и очень увлекательная. Вообще увлекательность кому удается, так это алкоголикам, приученным к кошмарам, являющимся иногда в делириуме. Грин это умел, и вот Боланьо тоже это умел. Он погиб от алкоголизма, в 50 лет от цирроза. Это не значит, что надо пить. Это значит, что тем, кто пьет, можно доверять.
В конце концов, понимает, у меня толерантное отношение к писателям сильно пьющим. Потому что, наверное, они это делают, чтобы притупить какую-то невыносимую остроту своих впечатлений, и такой пьяный бред, который встречается иногда у Грина, например,— это бред очень качественный; такой, которого трезвый не придумает. И колорит этих пьяных, странных фантазий в некоторых великих книгах особенно заметен, его ни с чем не спутаешь. Вот Малькольм Лоури (можно по-разному к нему относиться), роман «У вулкана» («Под вулканом», «Under the Volcano») — это роман гениальный. И в нем есть это ощущение, как бы вам сказать… Как у Дилана Томаса, например. Это ощущение какого-то и пьяного бреда, с одной стороны, чувства вины собственной и какой-то сгущающейся над миром катастрофы. Это те чувства, которые дает иногда (не всем, некоторым) такое сильное, креативное похмелье.
Вот мне кажется, что, как Некрасов говорил: «Я играю, чтобы размотать нервы» и садился играть долго перед каждой крупной работой, так некоторые пьют, чтобы размотать нервы, а не для того, чтобы найти забвение. Поэтому, скажем, у Куприна в «Черном тумане» есть такое ощущение сгущающегося ада. А вот Михаил Успенский наоборот говорил, что Фолкнеру (тоже человеку сильно пьющему) был в высшей степени знаком катарсис — чувство, с которым выходишь из опьянения. Это страшное облегчение, с которым выходишь из запоя. И у Фолкнера есть это чувство, скажем, в финале «Света в августе». Хотя я там никакого особого катарсиса не вижу, но вот тот, кто понимает, видит. И вот у Боланьо есть такое ощущение «пьяного мира»; ощущение, которое дается очень немногим художникам, которые, спиваясь, все равно остаются художниками.
