Войти на БыковФМ через
Закрыть

Что вы думаете о творчестве Владимира Гиляровского и Арчибальда Кронина?

Дмитрий Быков
>250

Вопрос про столь разных, во многом полярных литераторов, которых объединяет разве, что оба они принадлежат прочно ко второму ряду… Гиляровский — страшно обаятельный человек, его воспоминания, например, о Чехове, принадлежат к жемчужинам русской мемуаристики. Но его «Москва и москвичи» никогда меня как-то не восхищало, потому что я не очень люблю ностальгическую литературу и вообще не очень люблю всякие градоописательные сочинения. Гиляровский, конечно, был непревзойденным знатоком Хитрова рынка. И его замечательные мемуары, «Записки москвича», тоже принадлежат к шедеврам этого жанра. Но жанр сам по себе меня не очень привлекает.

Тут, скорее, он интересен как симптом. Когда литература сталкивается с тем, чего она не может понять, она обращается к журналистике.

Вот документальные романы Короленко, который, в сущности, открыл «новый журнализм» задолго до американцев, они оттого, что люди столкнулись с фашизмом. Они пока этого явления не понимают. Они не могут проникнуть в психологию и они его описывают, извне. Так появляются очерк о деле Бейлиса, «Дом №13», «Дело мултанских вотяков» (мултанское дело), «Сорочинская трагедия», «Бытовое явление»,— вот эти документальные романы и повести Короленко. В них он гораздо сильнее, в них есть такой блеск настоящий, которого нет в его художественной прозе, в частности, даже в «Истории моего современника».

Вот и с Гиляем примерно такая же история. Это опыт создания документального романа, когда человек впервые столкнулся с феноменом мегаполиса. Жизнь мегаполиса — это немножко не то, что жизнь в обычном городе. Москва этих времен — это город очень многослойный, город таких темных углов, и он гениальный летописец этих темных углов. Потому что художественная проза ещё к этому не подошла. И вообще, описать такой город, мне кажется, можно только в фантастике. И может быть, киберпанк, Чайна Мьевиль, например, первый подошел к описанию таких городов. Я вот это обожаю у него читать. Я сам мечтал бы жить в таком городе, темном и страшном, многослойном, где есть какие-то удивительные трущобы, мистические совершенно места,— вот это Москва Гиляровского. Тогда ещё такой литературы не было, была такая журналистика.

Что касается Кронина, то я в детстве читал роман «Звезды смотрят вниз», просто потому, что он был дома, и почему было не прочитать. И он не произвел на меня особого впечатления, потому что жизнь британских шахтеров — это не очень интересно. Это мучительная такая жизнь. Я читал со жгучим интересом роман Филиппа Боноски, который я, грубо говоря, выпросил в Одессе, где он был декорацией в одной из литературных студий, там снимали книжные программы, а он стоял как декорация. Я говорю: «Давайте-ка я возьму». Роман «Волшебный папоротник».

Роман Филиппа Боноски о том, как в эпоху маккартизма коммунисты пытаются сагитировать рабочих. Я однажды говорил в диалоге с Николаем Сванидзе, что эта книга могла бы быть сегодня гениальным учебником русской оппозиции. Замените главного героя на Навального, и почти все, что он там делает, это довольно тонкие ходы. Вот с этой точки зрения читать интересно, с художественной — совершенно невозможно.

Я читал, конечно, и «Цитадель», и «Замок Броуди». «Замок Броуди» мне показался довольно занятной книгой в общем потоке романов о семейном упадке. «Замок Броуди», «Братья Лаутензак», «Дело Артамоновых», «Сага о Форсайтах», «Семья Тибо»,— это все однотипные романы, «Тибо» — лучший из них, «Броуди» похуже. Это когда, значит, условно говоря, семья плюс фамилия или упадок плюс фамилия, или плюс название географическое. История о распаде семьи отвратительного тирана. Это забавный роман, не то, что забавный, там живые герои. А вот «Цитатедь» не произвела на меня большого впечатления, наверное, я читал её рано.

Вообще мне кажется, что социальный реализм в Британии в XX века, весь закончился на Голсуорси. Все, что было написано после этого, уже неинтересно. Даже Пристли пытался писать реалистические социальные романы. Angel Pavement, «Улица Ангела», но дорог нам не этим. Дорог он там «Опасным поворотом», или «Время и семьи Конвей». То есть чем дальше отходит от реализма и от буквализма писатель европейским (советским было трудней), тем больший интерес он для меня представляет.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Как вы относитесь к английским писателям XX века? Что можете сказать об Уильяме Моэме, Ричарде Олдингтоне, Арчибалде Кронине, Джоне Пристли и Джоне Уэйне?

У меня давно была такая мысль, что Диккенс дал жизнь, породил шестерых великих британцев, каждый из которых воплощает собственную традицию, это: Киплинг, Честертон, Стивенсон, Голсуорси, Шоу и Моэм. Да, Уайльд ещё. Семерых.

Моэм — скептик, не циник, как его часто называли, великолепный скептик. Ранние романы очень плохие. Начиная примерно с «Бремени» («Of Human Bondage») пошли сплошь шедевры. Я больше всего люблю, конечно, «The Moon and Sixpence» («Луна и грош»), это для меня одна из первых прочитанных по-английски, одна из самых любимых книг. Я очень люблю «Пироги и пиво». Вообще вся трилогия о художниках замечательная («Театр» — третья её часть). Я вообще считаю, что Моэм — прекрасный…

Насколько реальны метафизические встречи Скруджа с духами Рождества в произведении Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе»?

Речь идет о терзаниях его духа, это метафора. Что вы ждете от Диккенса вообще реализма? Они нереальны, и никакие духи ему не являлись, три духа. А если и есть где-то более-менее потуга на триллеры, так это, конечно, в пятой повести — «Одержимый, или Сделка с призраком». Я думаю, что здесь нет никакого духовидения, это нормальная диккенсовская метафора. В какой степени сам Диккенс верил в такие вещи? Думаю, что не очень верил. Он как раз, скорее, такой реалист социальный, но он верил в удивительные, сверхъестественные силы человеческой природы. И потом, надо сказать, что какая-то попытка разоблачить мистику есть и в «Тайне Эдвина Друда».

Почему детектив стал главным викторианским жанром и,…

Согласны ли вы с мнением Людмилы Вербицкой, что «Войну и мир» Льва Толстого необходимо убрать из школьной программы?

Понимаете, почему я не хочу по большому счёту это комментировать? Потому что, начиная это обсуждать, мы как бы тоже придаём легитимный статус этому высказыванию. Госпожа Вербицкая — в прошлом доверенное лицо Владимира Путина, что характеризует её, на мой взгляд, очень положительно,— она долгое время возглавляла Санкт-Петербургский университет. Вот если бы она в то время сказала что-нибудь подобное, об этом бы стоило говорить. Но сейчас она человек очень далёкий от преподавания, от педагогики, от новейших тенденций в этом вопросе. Я не понимаю, почему мы должны обсуждать мнение непрофессионала, который вообще утратил уже давно контакт с реальностью современной педагогики.

Ну не…

Почему все гигантские циклы романов (Бальзак, Золя, Голсуорси, Пруст) написаны в середине XIX — начале XX века, ни раньше, ни позже?

Ну как же, а Кнаусгорд? Пожалуйста, сейчас пишет свою автобиографию. А Фурман — заканчивает книгу «Присутствие». Вот я прочел 5-й том — по-моему, совершенно потрясающий. Нет, эпические романы писались и в середине ХХ столетия — те же французы. Другое дело, что сам жанр немного устарел, потому что каталогизация бытия — это хорошо делать в начале, а потом уже всё более-менее описано.

Такие гигантских циклов было, в сущности, 5. Это «Человеческая комедия» Бальзака, это «Великие путешествия» Жюля Верна, это «Ругон-Маккары» Золя. Это вот этого одного француза (забыл, как его зовут), соответственно, 27 романов. Это в основном французский жанр. И более или менее к этому делу прибился Голсуорси…

О сверхлитературе

Я предпочитаю рассмотреть две тенденции сразу. Одна тенденция — Шаламов — то есть тенденция художественного преображения реальности всё-таки. И случай Адамовича, потому что, конечно, всё, что делает Светлана Алексиевич,— это продолжение традиции Алеся Адамовича. И я абсолютно уверен, что если бы он дожил, Нобелевскую премию, конечно, получил бы он (не потому, что она хуже, а потому что он раньше).

Кошмары XX века породили вечный вопрос, задаваемый Теодором Адорно: «Не подлость ли, не низость ли писать стихи после Освенцима?» «И какого качества должны быть эти стихи после Освенцима?» — добавим мы от себя. На мой взгляд, есть три пути решения этой проблемы, пути…