Я думаю, что Маргарет Митчелл – это американский Шолохов. И если посмотреть на афишу «Унесенных ветром», то это абсолютно Глебов и Быстрицкая, хотя на самом деле, при общем сходстве композиции, это, конечно, Гейбл и Вивьен Ли.
Для меня совершенно очевидно, что бывают такие эпопеи, к которым нечего добавить. Шолохов написал эпопею о том, как консервативный Юг проиграл прогрессивному Северу. И Маргарет Митчелл – о том, как сельскохозяйственный, консервативный и при этом утонченный, аристократичный Юг проиграл прагматичному и при этом демократическому Северу. Но там в начале второго тома эта сцена, когда этот бал с призраками, они танцуют свои призрачные танцы, сохранив свою аристократическую культуру, – эта сцена с «Тихим Доном» имеет некоторые неочевидные, непровозглашенные параллели. Аристократия всегда проигрывает демократии, хотя и сохраняет сильную, красивую позицию. А больше всех прилетает интеллигенции, которая вообще не успевает насладиться плодами этой победы, потому что прагматики истребляют ее тоже.
Если проследить развитие параллельных тем (они же по объему почти равны) в «Тихом Доне» и «Унесенных ветром». Такие «Унесенные Доном». Дон унес всю эту прекрасную казачью аристократию. Не случайно именно Паламарчук был одним из интерпретаторов и пропагандистов Митчелл. И Палиевский тоже. Потому что они понимали, потому что это почвенный роман, играющий на них. Не в последнюю очередь «Gone with the wind» вышли в России именно потому, что они с почвенной идеей, с почвенной философией совпадают. И о том, сама ли Митчелл написала книгу, тоже многие спорили. А вдруг не сама, а вдруг украла (слава богу, никто не приписывал, что кто-то из ветеранов Гражданской войны ее написал). И точно также она спивалась, как Шолохов, после этой книги. Но как у Шолохова одна фраза позволяет сказать, что роман аутентичен (когда сын спросил, когда кончилась гражданская война, а отец ответил: «Она, сынок, не кончилась»), точно так же у Митчелл: «Если бы у нас было столько солдат, сколько у вас массовки, мы бы выиграли войну». На съемках она сказала. Она была вообще очаровательная женщина, при этом некрасивая, язвительная и злая (как и Шолохов). Интеллигенцию она тоже недолюбливала. Если бы Шолохов попал под машину репрессий в 1940 году, у нас, может быть, остался бы образ прекрасного, трогательного писателя. Представляете, Шолохов идет на премьеру своей экранизации и попадает под машину. Не дай бог, конечно.
Хотя он, кстати говоря, попал в авиакатастрофу и чудом выжил. Но после этого он уже ничего не написал. А представьте, что Пегги Митчелл написала бы роман о Великой депрессии – «С кровью и потом» (или «Поднятая целина»)? Это было бы ужасно, роман «Новый курс». Она действительно такой во всех отношениях американский Шолохов, но с одной разницей. Она не успела вступить в Коммунистическую партию и запятнать себя клеветой на современников. Не успела потребовать отмены псевдонимов, и так далее. Не успела – что важно – поучаствовать в деятельности комиссии Маккарти. А ведь между тем, что делали маккартисты и что делалось в 50-е годы у нас, возникают прямые параллели, тоже неотслеженные. Вот кто бы написал хороший роман в жанре альтернативной истории о том, что было бы с Пегги Митчелл, если бы она не попала под машину? Ее бы издатели заставили написать какую-нибудь книжку (капиталистический диктат бывает сильнее коммунистического), потом бы она вместе с маккартистами стала бы травить коммунистов), могли бы произойти печальные последствия.
Я не говорю, что хорошо, что она умерла. Я говорю: хорошо, что она удержалась от соблазнов публичной деятельности, каких бы ни было.
