Понимаете, я как раз сейчас пишу довольно большую статью про роман «Два капитана». Сейчас в большой моде Север. Выходят тематические выпуски толстых журналов, посвященных Северу,— это связано с тем, что толстые журналы прибывают в полной нищете, а тут их спонсируют всякие добывающие фирмы, которые очень часто как раз работают на Севере, в Заполярье, и заняты его пиаром, посильно. В этом ничего дурного нет, в России есть примерно 52% территорий, которые находятся в зоне даже не рискованного, а просто даже невозможного земледелия, я об этом писал недавно в заметке «Песня заполярного огурца».
И естественно, что проблема Севера, проблема Арктики, нуждается в осмыслении. Не только в осмыслении промышленном, производственном, экономическом, а в осмыслении культурном и философском. И вот роман Каверина «Два капитана» как раз культ Севера во многих отношениях развенчал. Потому что — вот это важная и огромная тема на самом деле — есть два великих, очень советских романа. «Русский лес» Леонова, в котором Марк Щеглов совершенно справедливо культ языческой природы, жестокости, антихристианское начало, которого у Леонова очень много. Это какая-то служба жестоким дохристианским божествам.
И роман Каверина, который как раз наоборот направлен на борьбу с этим культом арктического холода, таким [нрзб], невольно похожим на культ нацистского холода, и так далее. Роман Каверина — это попытка одомашнить Арктику, Север. Это попытка на материале северного авантюрного романа, такого жюльверновского капитана Гаттераса, утвердить далеко не северные ценности. Утвердить ценности западные, ценности отваги, индивидуализма, авантюрной прозы,— то есть написать на материале русской Арктики такое глубоко европейское произведение. Когда-то Катаев говорил: «Сейчас нужен Вальтер Скотт», а это такая попытка сделать советского Жюль Верна.
Я, честно говоря, этот культ арктических добродетелей, который так талантливо описан у Гейдара Джемаля, царствие ему небесное, в «Ориентации — Север», этот культ Севера не принимаю. Вот, якобы, есть идейный, воинский, мудрый Север и жадный, гедонистический, торговый Юг. Это противопоставление мне кажется глубоко ложным, и вообще, мне кажется, культ дискомфорта, очень отражающийся в культе Севера, глубоко лживый. Никто не хочет в этом дискомофрте жить, никто этого не любит. Поэтому говорить: «Мы, северяне, нордическая раса»,— это смыкается с нацизмом. Мне очень нравится, что роман Каверина работает с темой, да, но он не является нордическим. Кстати говоря, эту попытку развенчать или, иными словами, деконструировать тему нордического льда предпринимает и Сорокин в «Ледяной трилогии», но она, как мне кажется, слишком вторична и недостаточно художественно убедительна.
А вот у Каверина получилось. Я рискнул бы сказать, что Каверин этот лед отчасти растопил. Хотя его роман мне кажется очень советским, очень некаверинским. Он написан очень суконным языком, но идеалы «Серапионовых братьев» в нем слышны. Идеалы сильной фабулы, динамичного повествования и индивидуалистических — ни в коем случае не коллективистских — одиноких добродетелей, одинокой отваги. В этом смысле это — один из лучших европейских романов этой эпохи.
То, что культ льда был действительно для Советского Союза характерен, понимаете, «подморозить Россию» — это говорил ещё Победоносцев. Понимаете, подморозили Россию, но проблема в том, что вечный мороз невозможен, такая вечная мерзлота. Все-таки история — процесс циклический, периодический, а при первом дуновении теплого ветра ледовые конструкции оказываются обречены. Они рассыпаются. Это очень горько, но это факт.