Насчет системообразующего я не скажу, а вот насчет героя нашего времени скажу довольно жестокую и неожиданную вещь. Понимаете, мне сейчас пришлось начитывать рассказы Горького 1922-1924 годов, мою любимую книгу у него, и в том числе рассказ «Карамора». Я всю жизнь говорю «карамОра», хотя Даль дает «карАмора». И, наверное, «карАмора» правильнее, потому что герой Каразин, но «карамОра» как-то отвратительнее звучит. Так вот, применительно к этому рассказу, который является биографией провокатора, я задумался о довольно страшной закономерности. На самом деле, перелом в России наступил не в 17-ом, а в 1905 году. В 1917 году власть просто упала, и это не было революцией. Революция была в 1905 году, и её потопили в крови. Так вот то, что происходило в 1905 году, уничтожило нового человека, сделало его судьбу и жизнь бесперспективной. Примерно это то же, что происходило в России в 2011-2012, только масштаб был в 1905 году побольше и у того, и у другого: и у протестов, и у репрессий.
И тут произошло то, что мы наблюдаем сегодня. Я как раз, прослушав новость о провокаторе, об этом по-новому задумался. Следующий этап эволюции человека модерна — это провокатор. Потому что если у него не вышла революция, в результате тотального разочарования с ним происходит то, что происходит с героем Горького. Ведь он там совершенно правильно говорит: «Он стал провокатором именно тогда, когда его революционная жизнь закончилась». Когда он испортился, когда он изгадился. Он, конечно, переваливает ответственность на реакционеров, и это понятно: он жизнь свою спасает, и спасает свою самооценку. Но очевидно, что в собственных глазах он перестал быть революционером и тут же выбрал более, как ему кажется, высокую роль. Понимаете, сотрудничать с охранкой — пошло, примитивно, и охранка эта трусливая и недалекая. Сотрудничать с революционерами — это бесперспективно и неинтересно, потому что они тоже довольно скоро становятся плоскими ребятами, и во многих отношениях копируют власть. Потому что мы всегда копируем нашего оппонента и выбираем оппонента себе по уровню. Это неизбежная вещь.
И поэтому сегодняшний тип персонажа, самый распространенный, самый интересный,— это провокатор. Мы живем в эпоху Азефа. Или АзЕфа, есть разные варианты. «Ночь глазами проломаем, черными, как Азеф». Сама амбивалентность типа заставляет менять ударение: Карамора, Азеф, и так далее. Провокатор становится главным героем русской литературы времен столыпинской реакции. Такие сочинения, как савинковский «Конь бледный» или «То, чего не было», становятся болезненно актуальны. Савинков — один из главных сегодняшних писателей. И я всем советую читать горьковскую «Карамору», потому что те люди, которые сегодня провоцируют создание молодежных объединений,— это такой выродившийся сверхчеловечек. У него не получилось реализоваться, и он реализуется в издевательстве, в измывательстве и над революционерами, и над властями. Ему самому непонятно, где он настоящий.
Вероятно, лучший текст о провокаторах — это фундаментальный очерк Алданова об Азефе, во всяком случае, фактологически наиболее достоверный. Нельзя не испытывать ужаса перед этой фигурой. Азеф, который умер своей смертью, который одурачил Савинкова, которого раскрыл Бурцев. Раскрыл по чистой случайности, потому что проговорился один из его шефов,— это, конечно, история шокирующая. Понимаете, провокаторы… Малиновский, например. Ленин, при его достаточной прозорливости не раскусил Малиновского. Можно сказать, что Ленин понимал в идеях и не понимал в людях. Он понимал в людях, но Малиновского он не раскусил. И Савинков понимал в людях! И он Азефа не раскусил. Он верил в него до последнего, когда ему уже предъявляли абсолютные, наглядные доказательства его провокаторской деятельности. Это ведь, на секундочку, был шеф боевой организации эсеров. Это был человек, который в самой законспирированной, самой влиятельной террористической организации держал в руках все нитки, и в нескольких случаях, например, во время знаменитого женского побега из Бутырок, действовал не провокаторски. Действовал, не сообщая охранке. Он был вполне, так сказать, искренен в организации этого побега,— там считается, что одна из его любовниц сбежала. Это тот же самый побег, в организации которого молодой Маяковский принимал участие, если не путаю ничего. Это довольно распространенная была история, когда Азеф действовал в интересах революции, а не только провокаторствовал, потому что мы не всегда знаем, что он делал.
Так вот, мне кажется, что провокатор — главная фигура сумеречной эпохи, которая наступает, когда удушен прогресс. И то, что эта фигура сейчас выдвигается на первый план, как и выдвигалась она, кстати, во время столыпинской реакции, это очень оптимистично. Это значит, что сценарий повторяется, и довольно скоро мы доживем до радикальных перемен. Но не хотелось бы революционных перемен. Понимаете, потому что революция 1917 года — это не революция. Это падение власти под тяжестью собственных ошибок. Ей этого не хочется. И именно поэтому Горький, который был ключевой фигурой 1905 года, который участвовал непосредственно и в 9-м января, и в декабрьском восстании, поставлял оружие пресненцам, хранил его; Горький в 1917 году не только не участвует в этой революции, он осуждает ее. Потому что это не революция, поймите! Это распад. И вот это очень горько. Я боюсь, что это трагедия упущенного исторического шанса на перемены, и, когда шанс упущен, ключевой фигурой становится провокатор.
Мы много ещё интересного узнаем о многих персонажах сегодняшнего времени. И самый ужас в том, что в провокаторстве начинают подозревать всех. Любого считают провокатором. Регулярно про Навального такие предположения, регулярно про Яшина, регулярно такие разговоры про какие-то компромиссные фигуры, которые остаются пока частью истеблишмента, как Кудрин, и тем не менее пытаются что-то делать. Постоянные разговоры о провокаторстве. Но провокатор как фигура — это ответ на нерастраченную энергию преобразований. Она вот так уродливо, убого трансформируется, понимаете, как косо сросшийся перелом.