Понимаете, «Ионыч» — это вообще рассказ не про Старцева. Старцев — пошлый человек, да, но нельзя сказать, что дело в Ионыче. Если угодно, это какой-то внутренний Ионыч, который в Старцеве сидит и который в атмосфере этого города, этого салона, этих больных, этой страны расцвел и все заполнил. Знаете, вот Успенский, Глеб Иванович, сошел с ума на том, что у него было раздвоение личности: Глеб и Иваныч. Глеб — это был человек добрый, здоровый, совестливый, а Иваныч — это был ползучий внутренний враг, такой пошляк, его удушающий. Может быть, Успенский этот рассказ и имел в виду, когда с ума сходил.
Ионыч — это тот, кто сидит в Старцеве. Это внутренний демон, демон пошлости, понимаете, у него не случайно голос пропал. Он стал говорить другим голосом. От жира у него связки заплыли, и он стал сипеть, пищать. И одышливым он стал, это говорит из него Ионыч. Не дать внутреннему Ионычу съесть себя — вот об этом история. Кстати говоря, вот эти несчастные родители Котика, которые пишут романы или кричат «Прощайте, пожалуйста!» или «Вы не имеете никакого римского права!»,— они на фоне Старцева ещё вполне себе милые люди. У нас дома, кстати, хранится мамино школьное сочинение, ещё, собственно, сталинских времен, где она примерно эту мысль и проводит: что Старцев хуже, чем они. Поставили ей четверку. Учительница ее, Алла Николаевна, легендарная, там пишет, что нет, весь этот круг, весь этот провинциальный город — такая же пошлость. А я не вижу ничего плохого в том, чтобы писать романы типа там «Мороз крепчал…», или… Понимаете, Старцев же думает, что виноват не тот, кто пишет романы, а тот, кто не умеет этого скрыть. Но лучше писать романы, или, как Котик, играть на фортепиано, чем пересчитывать деньги постоянно и игнорировать больных. Лучше хоть какой-то зародыш духовной жизни. Когда он в конце кричит: «Прощайте, пожалуйста!» и машет платком, его жалко, а Старцева не жалко.