У меня никогда не было кризиса среднего возраста, я не могу себе этого позволить, потому что я все время должен какой-то текст сдавать. Я себя нарочно загнал в такие жесткие рамки, что у меня очень много работы. И слава богу, потому что я без этого внешнего каркаса, может быть, распался бы давно. Ну, потому что писательское же ремесло не самое здоровое, поэтому надо зависеть от графика. Но у меня эволюция идет в одном направлении. Раньше меня действительно очень заботил масштаб сделанного мной. Сейчас я уже отчетливо понимаю, что если Христос, который так наглядно, так очевидно, так явно для всех воскрес, не сдвинул большинство людей в сторону христианства, а сдвинул немногих истинно верующих, то что может сделать обычный человек, не сын Божий, а, скажем так, внук Божий или чадо Божье, но метафорическое?
То есть не нужно слишком многого от себя желать, от себя требовать. Начинаешь ценить то немногое хорошее, что ты сделал для немногих людей. Вот ты облегчил двум-трем людям жизнь как-то — дал кому-то денег, кому-то сказал доброе слово, пристроил чью-то рукопись, написал о чьей-то рукописи хорошо — ну, вот эти вещи значимы. А каких-то масштабных преобразований, ну, их и быть не может. Человеческая природа меняется стадиально. Из-за изменений, как мы помним из «Капитанской дочки», самые надежные — нравственные. Ну и вообще как-то вот это начинаешь понимать. Начинаешь понимать, что важно — это чем ты облегчил жизнь соседа, а не то, чем ты изменил жизнь человечества. Тщеславия меньше становится. Ну, отчасти, наверное, потому, что оно уже не так голодно, оно чем-то удовлетворено, ты уже все-таки что-то сделал. Ну, какие-то есть ощущения более серьезные.