В Глупове очень дискомфортно, но привыкаешь. Понимаете, и потом, почему из Града обреченного хочется бежать? После того, как Гейгер и Воронин взяли Эксперимент под свой контроль (им так кажется), после того, как они в соратничестве с Кацманом начали переустройство Града, уже бежать оттуда не особенно хочется. И потом, а как можно оттуда бежать, не изучив как следует ни феномен Падающих Звезд, ни Красное Здание, ни вот эти растения с мятным соком, с длинным блестящим корнем? Господи, да там столько всего!
И все эти зеркальные здания и удивительные следы прошлой цивилизации, все эти «мускулюс глютеус твоего»,— это щедро и великолепно придумано с такой же щедростью, с какой авторы в это же время изобретали чудеса «Пикника…». Так что мне кажется, что как раз Град обреченный гораздо более комфортное место, не говоря уже о том, что он обреченный именно потому, что туда попадали такие обреченные люди, которым надоело находиться в советской России или тоталитарной Германии; люди, которым нечего терять. И с такими людьми приятно находиться в одном пространстве, интересно, к тому же они многое понимают, к тому же у них общий язык. Нет, из Града обреченного мне бы не хотелось сбежать, по крайней мере, сразу.
Что касается Глупова, то он не то чтобы фантастичнее, он поэтичнее. Понимаете, это осуществление гоголевской мечты о поэме в прозе, о прозопоэтическом синтезе. Я думаю, что «История одного города» — это в наибольшей степени нациеобразующая книга, нежели мертвые души. Просто Гоголь писал «Мертвые души» как Одиссею, как странствие, а Глупов странствия никакого не предполагает. Там через него проходят разные персонажи, и Глупов, я уверен, дал впоследствии Габриэлю Гарсии Маркесу схему истории одного континента, всей цивилизации через один город, через один поселок. История Глупова и история Макондо имеют массу параллелей, прежде всего, этот великолепный синтез сарказма и пафоса, потому что у Щедрина весьма патетическая книга. Вы прочтите там описание пожара — это очень серьезно, трагедийно, я диву даюсь, какой слепотой должен был обладать Писарев, чтобы написать статью «Цветы невинного юмора». Где там «невинный юмор»? Это книга кровавая. «Когда ясно только то, то прошлое прошло и новое пришло» — эти струйки огня, там описанные,— это потрясающий образ.
Другое дело, что «Град обреченный» — книга, скажем так, несравненно более трезвая, более жесткая. У Щедрина же была такая метафизическая надежда, что прилетит Оно и эту историю закончит, начнется какая-то другая. А Стругацкие отчетливо понимаю: выход с Земли только один — в пространство Эксперимента, который далеко не обещает комфорта и, более того, не обещает безопасности.
