Эпиграф про зверей — это стишок маленького Андрея Стругацкого, Андрея Борисовича. Кстати, одного из моих любимых друзей.
А что касается того, чего добивается Абалкин — это же очень просто. Абалкин добивается права распоряжаться своей судьбой. Он хочет знать свою тайну личности. В «Собеседнике», кстати, появилась новая рубрика, и именно Стругацкие дали ей название — «Тайна личности». Там мы начнем с очерка о Берии, потому что это абсолютно таинственная личность. Ничего непонятно. Хотя сегодня вроде бы что-то приоткрывается.
А что касается Абалкина, он добивается всего лишь права самому решать свою судьбу. Не работать прогрессором, а работать педагогом. Или работать зоопсихологом или контактером, а не сидеть на Саракше, не зависеть от каких-то земных решений. Чтобы не врач ему проговаривился, а чтобы он сам знал реальную ситуацию со своими этими…
Понимаете, ведь каждый человек (это очень важная метафора) приходит на землю как эмбрион. Они же не просто так называются эмбрионами — эти странные цилиндры, которые вложены в ворсистую ткань. И кстати, сам Борис Натанович на мой вопрос о том, откуда взялись эмбрионы, Странники ли их заложили, отвечал: «Насчет эмбрионов дело темное».
Если мы сняли в результате Большого Откровения проблему Странников, и «визит дамы» у нас, в общем, упразднен как программа, и мы пришли к выводу, что никаких Странников нет, а есть людены, то откуда взялись эмбрионы? Не Логовенко же их забросил, наверное? Значит, возникает вопрос. Каждый человек приходит на землю с тайной программой.
Это, кстати, очень интересно: дети же действительно прилетают как инопланетяне. Он прилетел сюда с каким-то заданием, и ты обнаруживаешь в нем свои черты. Но это черты волшебным образом искаженные, таинственно преображенные. Как писал один из самых, наверное, трагических и несчастных русских поэтов, сам себя безумно сломавший, в одном из самых талантливых и омерзительных своих стихотворений:
Это всё-таки в нем до муки,
Через чресла моей жены
И усмешка моя, и руки
Неумело повторены.
Это в диком стихотворении Смелякова «Петр и Алексей», где сказаны отвратительные слова:
Тяжко скачет державный гений
По стране из конца в конец.
Тусклый венчик его мучений —
Императорский твой венец.
Это о Петре и Алексее. От избытка чувств я даже опрокинул стакан — но, слава Богу, пустой. Ну товарищи, ну можно ли было, действительно, писать такое заложническое, такое стокгольмское стихотворение? О том, как велик государственный ум Петра, и как ничтожны все потуги мученика Алексея на фоне этой державной мощи. Вот это такая вполне осознанная гадость, но при этом очень талантливо сформулированная.
Так вот возвращаясь к проблеме ребенка, который приходит тоже как эмбрион. Это всегда непонятно что. Это таинственный инопланетянин, который прилетел с заданием, и это задание нам непонятно, мы его не контролируем. И самое главное, что он нас переосмыслит. Он нас усовершенствуют и покажет, в каком направлении мы должны эволюционировать.
Это такой намек. Когда смотришь на собственного ребенка, ты понимаешь: это как бы такой вариант себя 2.0. Здесь уже Господь с учетом опыта перепрограммировал какие-то вещи. Вот я когда смотрю на старшего сына Андрея, я поражаюсь тому, как какие-то мои черты в нем переосмыслены и доведены до правильный кондиции. Это очень интересно. Ну и с Шервудом такая же история. Хотя ему еще пока 4 месяца, но уже видно, что в нем от меня и как это будет работать (совершенно патологическое упрямство), а что от Катьки.
Это лишний раз мне напоминает, что мы не знаем, к сожалению, с каким предназначением прибыли дети. Поэтому мы не знаем, что нам с ними делать. Это очень важная загадка — попытаться рассмотреть, с каким заданием они сюда являются.
Жук в муравейнике — это любой ребенок в мире. Кстати говоря, из всех текстов Стругацких, посвященных проблемам воспитания, теории воспитания, вообще педагогической утопии, этот, наверное, самый страшный, наряду с «Малышом». Потому что «Малыш» показывает, что никого воспитать нельзя, ребенок всегда инопланетянин. Но самое главное, что мы, как правило, пытаемся скрыть от него тайну его личности. Мы пытаемся его направить по какому-то своему пути.
Абалкин бьется всего лишь за адекватную реализацию. Хотя Борис Натанович всегда говорил, что они писали эту повесть с единственной мыслью: там, где есть тайная полиция, не может быть нормального общества. К сожалению, где нет тайной полиции, там вряд ли возможно любое государство.
