Так это, собственно, довольно частая коллизия у Стругацких — мир, который перестал развиваться и который лишился контакта. Между прочим, то же самое случилось с голованами. Обратите внимание, что народ голованов знает Льва Абалкина, но он не будет вступаться за Льва Абалкина. Это такая довольно печальная история. А есть цивилизация Пандоры, которая тоже остановилась (если я сейчас ничего не путаю). Для Стругацких образ замкнувшейся, остановившейся цивилизации или цивилизации, попавшей под власть тайной полиции, или цивилизации, отказавшейся от самой идеи контакта, довольно частый. И естественно, что в 70-е годы, в эпоху некоего закукливания, некоей внутренней эмиграции, которая приводила не только к великим духовным озарениям, но и приводила к определенной провинциализации. Это нормальная, к сожалению, вещь. Это довольно распространенный тогдашний сюжет. Лем тоже не просто так написал «Фиаско». И именно «Фиаско» — его последнее мнение о возможности контакта, контакта, конечно, не только межцивилизационного, но контакта, если угодно, межчеловеческого. Уже тогда было понятно, что человечество разделено слишком безоглядно, слишком безнадежно.
У меня есть ощущение довольно стойкое, что именно 70-е годы готовили ту катастрофу, которую мы получаем сегодня. Потому что коммуникация была разрушена тогда. Если ранний мир Стругацких, мир Полдня, непрерывно занят процессом коммуникации, процессом самопознания, взаимообмена какими-то сведениями, процессом взаимного роста, тренинга, чего угодно,— все люди постоянно как-то взаимодействуют; то поздние Стругацкие — это мир расстроившейся коммуникации. Невозможна коммуникация между лесом и институтом, невозможен контакт между Малышом и самой понятливой, самой доброй Майей Глумовой, где она, кстати, появляется в наиболее полный рост. «Малыш» — мне кажется, что из всех Стругацких это самое горькое, самое безнадежное произведение, которое в некотором смысле ставит крест на теории воспитания. Мне кажется, что перелом произошел в «Улитке на склоне». Неслучайно «Улитка…» писалась с таким ощущением кризиса. Последняя вещь нормальных Стругацких, оптимистичных Стругацких, здоровых Стругацких — это «Хищные вещи века». Начиная с «Улитки…» идет процесс все большего отвращения, если угодно, к любой форме коммуникации, развития, и так далее.
