Он был одним из первых в своем жанре – в жанре такого позднего мистического реализма. Он как музыкант Берг в «Дворянском гнезде» силится что-то выразить, но это что-то не всегда достигает гармонического совершенства такого. Как и Хармс, это попытка русского Кафки, но у него есть замечательные догадки. Для меня Кржижановский все-таки очень умозрителен, при всем уважении к нему. Я люблю Кржижановского читать, и не зря Андрей Донатович Синявский называл его одним из своих предшественников, учителей. Мнение Синявского здесь авторитетно, потому Терц – лучший представитель магического реализма в литературе 50-60-х и 70-х годов.
Я высоко оцениваю Кржижановского, но я не жду от него катарсиса и гармонии, не жду от него совершенства, но «Клуб убийц букв», что ни говори, выдающееся произведение. Уже только одно название гениальное. Другое дело, что фантастика, скажем, Грина кажется мне и богаче, и праздничнее, и как-то увлекательнее по сюжету. Но Кржижановский был человеком как бы несуществующим, лепящимся к стене, поэтому некоторая подпольность – психологическая и социальная – не могла не наложить отпечаток на то, что он делал. Грин, при всей своей затравленности и регулярном алкоголизме (он говорил: «Мы не алкоголики, мы веселые пианицы»), не производит впечатления подпольного человека, и его рассказы – это такая вспышка радости, вспышка праздника. Творчество Кржижановского не празднично, так ведь и Хармс – не праздничный автор.
Кржижановского, конечно, надо читать. При этом надо знать и его кинематографические работы, его работу в «Новом Гулливере». Он действительно работает на экстремальных, на самых интересных границах искусства. Это маржинально довольно, это не для большинства, но все равно это чрезвычайно увлекательно.
