Видите ли, есть такое стихотворение Некрасова «Демону».
Где ты, мой старый мучитель,
Демон бессонных ночей?
Сбился я с толку, учитель,
С братьей болтливой моей.
Понятно совершенно, что речь идет о стихах — «братия болтливая моя». А дело в том, что Некрасов написал там на полях: «Пояснить». Пояснить он не успел, поэтому нам приходится догадываться. «Что уж доволен ты мной?» — вот этот вот финал, это демоническая, сверхчеловеческая, во многом античеловеческая природа поэзии Лермонтова действительно привела Некрасова к созданию совершенно нового жанра — такой абсолютно мизогинической любовной лирики, таких мизантропических стихов о поэзии и о возможном оправдании поэта. «Поэт и гражданин» — это ведь тоже диалог внутренний. Надо сказать, что Лермонтов для Некрасова — источник злейшей, жесточайшей пародии. Пародия эта необязательно, как доказывает тот же Тынянов, комическое произведение, это перевод в иной смысловой ряд. И, конечно, одно из шедевральнейших произведений Некрасова — это чиновничья «Колыбельная песня». У Лермонтова есть «Казачья» — наверное, одно из сладкозвучнейших произведений в русской литературе.
По камням струится Терек,
Плещет мутный вал;
Злой чечен ползет на берег,
Точит свой кинжал;
Но отец твой старый воин
Закален в бою:
Спи, малютка, будь спокоен,
Баюшки-баю.
Музыка чистейшая, понимаете! И после этого страшный некрасовский текст:
По губернии раздался
Всем отрадный клик:
Твой отец под суд попался —
Явных тьма улик.
Но отец твой — плут известный —
Знает роль свою.
Спи, пострел, покуда честный!
Баюшки-баю.
Это довольно жестокие стихи. Надо сказать, когда я их в классе читаю, всегда они встречаются таким сардоническим хохотом большей части аудитории. Дети любят пересмешничество. Как сам Лермонтов жестоко пересмеивает главные гетевские мотивы, особенно, конечно, «Юного Вертера» во всех сценах с Вернером, и вообще в «Герое нашего времени», который, в сущности, жесточайшая пародия на Вертера — все наоборот. Вот так же Некрасов пересмеивает Лермонтова, с его все-таки романтическим, все-таки идеализмом. Лермонтова мы знаем как совершенно демонического персонажа, циника, довольно страшного человека, но при этом он рождает на свет такие сентиментальные, пронзительные, такие слезные тексты. Вот эта удивительная смесь желчи и уксуса, соли и кислоты, слез и насмешки в его творчестве, там это почти не пересекается. Некрасов довел это до синтеза. Когда мы читаем Некрасова — я, во всяком случае, когда читаю, скажем, «Плач детей»,— несколько раз просто у меня это было на грани срыва. Я помню, когда в разных институтах читал лекции, в разных: на журфаке, в МГИМО когда читал вслух Некрасова на лекциях, например, там «Еду ли ночью по улице темной…», иногда чувствовал, что у меня голос физически срывается, я начинаю бороться со слезами. Я понимаю, как это все сделано, но я не могу без слез вслух читать тот же «Плач детей». Иногда уже детям говорил: «Давайте, чтобы ни мне не мучиться, ни вам — прочтите сами».
У него много текстов, которые содержат удивительную, сентиментальную эту ноту, и при этом жесточайшую желчную насмешку. Вот «Рыцарь на час», наверное, в этом смысле самый показательный такой текст. Ну и, конечно, в огромной степени все последние песни. Когда он поет уже свою страшную колыбельную:
Услышишь песенку свою
Над Волгой, над Окой, над Камой…
Помните, вот это?
«Нет больше песен, мрак в очах;
Сказать: умрем! Конец надежде!—
Я прибрела на костылях!»
Эта вот страшная муза на костылях — очень некрасовский образ, физиологически точный, и, в общем, издевательский при этом. Он любит, что называется, «сечь и солить сеченого». То есть ещё сверху солью посыпать язву. Это в нем, действительно, лермонтовское ещё и потому, что… Была такая у Вознесенского классификация поэтов на дневных и ночных. Дневной — Пушкин, ночной — Лермонтов. Это, собственно, давно и Мережковский об этом писал. Вот Некрасов, конечно, ночное явление, такое депрессивное. Хотя он и очень рациональный поэт. Но ведь и в Лермонтове есть эта детская рациональность, такая детская попытка рассудительности.
