О том, что останется или не останется в истории, я судить не уполномочен. Ну, Денис Драгунский останется, безусловно. Или некоторые поэты, некоторые прозаики, которые находятся сейчас в России, останутся в истории. Из тех, которые сейчас вне России, это, безусловно, Букша с ее новым романом «Маленький рай» и с предыдущими. Она – один из самых думающих сегодня людей. Безусловно, Улицкая – она себе место обеспечила, Сорокин обеспечил. Тут говорить не о чем, спорить не о чем.
Я думаю, что хорошие шансы есть у молодых авторов – у тех, кому сегодня, условно говоря, лет двадцать пять, как Илье Воронову.
Если вопрос был о тех вписавшихся в литературный контекст, кто подсуетился и присоединился к зет-идеологии. Их шансы невелики, прямо скажем. Они войдут в историю как пример недальновидности, наверное. Я при этом понимаю, чем руководствуются эти ребята. Убеждений у них нет никаких. Какие убеждения у Артиса, например? Или у Остудина? Это все ребята, которые участвовали в свое время в самых разных, в том числе либеральных и мейнстримных литературных мероприятиях. Просто они почувствовали в какой-то момент, что их собственных способностей недостаточно. Они решили присоединиться к идее.
Я, кстати говоря, думаю, что Артис (он все время себя позиционирует как добровольца) вполне искренне пошел добровольцем. Некуда человеку себя девать. Это бывает. Кстати говоря, Толстой, говоря о феномене добровольчества в 1878 году, в восьмой части «Анны Карениной», подробно описал. Можно ли за это уважать? Нет, но это и не основание для презрения. Вот человек так распорядился своей жизнью. Я своей жизнью распорядился иначе.
Но, разумеется, никаких идейных «зетов» нет, потому что нет никакой «зет-идейности». Там нет никакой программы, нет никакого мировоззрения. Там есть одна идея: дальше действовать будем мы, мы теперь царствуем, мы теперь цари горы. Какое-то недолгое время эти люди на такой, прямо скажем, не особенно престижной площадке, как Московская книжная ярмарка, могут завоевать себе место, могут там тусоваться. Кому не противно, могут в этом участвовать. Но я, например, при всем желании не хотел бы – при всем желании как-то светиться, общаться с читателями… Я не хотел бы каким-то образом относиться к текущим трендам, потом что это тренды подлые, это тренды выживания за счет конъюнктуры. Эти тренды мне неинтересны. Как сказано было в одном бабелевском рассказе: «Так мне самолюбие дороже». Самолюбие – такая вещь, которая не позволяет вам смешиваться с фекальными субстанциями, даже когда они оказываются в мейнстриме. Более того, как раз когда они и оказываются в мейнстриме, тогда мне неинтересно.
Дело в том, понимаете, что мне в повезло в том плане, что я не нахожусь на отшибе. В Америке идет довольно бурная литературная жизнь – и университетская, и русская, кстати говоря. У меня есть ощущение, что мой читатель переехал, что мой читатель разъехался. Ощущения, что много моих читателей остались там, у меня нет.
А какова была участь литературы Третьего Рейха? Среди них был некоторый процент идейных людей, даже не обязательно совсем упертых фашистов, но шпенглерианцев или юнгерианцев, хайдеггерианцев. Людей, которые критиковали либерализм с позиции немецкого духа или радикального консерватизма, с позиции Томаса Манна образца 1914 года. Таких было много, и они, наверное, имели какие-то убеждения. Другое дело, что когда ты начинаешь вписываться в рамки фашизма (а фашизм от Шпенглера отличается довольно сильно), ты довольно сильно теряешь в эстетическом качестве. Вам, я думаю, не нужно обо всем этом разговаривать, это все довольно очевидные вещи. Я вообще не вижу смысл кого-то убеждать, с кем-то разговаривать, потому что человек придерживается тех убеждений, которые ему приятны. Он иногда очень хорошо понимает, что он не прав. Но его убеждения приятны ему. Иногда, понимаете, изменяя жене, вы же делаете это не по идейным мотивам? Вам это приятно. При этом вы сознаете, что определенным образом грешите; может, вы обманываете ее доверие; может, вам стыдно перед детьми, но физиологическая приятность так сильна, что вы не сможете с этим ничего сделать. Здесь примерно та же история.
Физиологическая приятность, физиологическая привлекательность некоторые убеждений, некоторого поведения такого, что вы, отлично сознавая, сколь вы не правы, продолжаете стоять на этих позиций. Идеи ресентимента вообще всегда чрезвычайно привлекательны – биение себя в грудь, разговор о том, что моя страна right but wrong, «пусть нас весь мир ненавидит, но я остаюсь с поруганной, «всеми плюнутой» родиной, как говорил Розанов. Это ваше право, и вам приятно. Но при этом вы твердо (я надеюсь, что твердо) отдаете себе отчет в том, что и идея национальной исключительности – это колоссальная пошлость, и идея спасения Украины – это колоссальная пошлость и подлость.
Так что, человек принимает ту или иную сторону или защищает те или иные убеждения не потому, что идеологически он с этим совпадает. В большинстве случаев он идеологически вообще нейтрален. Очень мало я знаю людей убежденных (я их по пальцам обеих рук могу пересчитать), я их очень редко встречал в своей жизни. Но есть огромное количество людей, которые не могут отказать себе в принадлежности к мейнстриму, к принадлежности к большинству, в повторении каких-то приятных мантр или в таком кокетливом самолюбовании, мол, «я встала на самую непопулярную сторону, но это моя родина, и я с ней остаюсь». Это тоже, в общем, такая предсказуемая и глупая, подлая позиция, потому что выбирать между истиной и родиной – чудовищная глупость. Но она физиологически приятна. Особенно если у вас и так нет никакого шанса за рубежами Отечества, вы демонстративно с удовольствием говорите о том, что вы отказались от общества всего остального мира, чтобы являться таким гордым изгоем. Никаким изгоем вы, конечно, не являетесь, а являетесь примитивным конъюнктурщиком, но чувствовать себя против всех вам приятно.
