Меня всегда интересовал феномен секты, феномен купленной правоты, феномен травли. Это тема, которая интересует меня, о чем бы я ни писал. Наверное, потому что в моей жизни они играли большую роль — не только потому, что меня кто-то травил,— а потому что меня интересует чужая сплоченность на почве ложной идеи. Истинная идея не порождает фанатизма. Как я отношусь к этим остромовым и почему они становились столь авторитетными духовными учителями? Видите ли, все зависит от их цели. Если они становились ради того, чтобы стричь или доить по сомах — как Остромов, или Блаватская, или, как в наименьшей степени, Гурджиев, который, как мне кажется, все-таки какие-то серьезные цели перед собой ставил, он не был чистым шарлатаном,— тогда меня интересует феномен управляемости чужим мнением, и таким феноменом коллективной правоты.
Если же это были объективные мыслители, духовные искатели, художники, к которым я, кстати, причисляю Кастанеду (я абсолютно уверен, что « Учение дона Хуана» — это плод его воображения),— то меня это интересует с эстетической точки зрения. Меня всегда интересовали моменты эстетического воздействия на читателя. Как можно с помощью чисто художественных средств доманипулироваться до каких-то нравственных сдвигов. Понимаете, это вопрос немного из другой области, это вопрос о происхождении органической жизни. Понимаете, есть масса неорганических соединений, сочленений, и потом на каком-то этапе из них образуется живая жизнь, и получается ДНК. Получается гипотеза происхождения жизни из ничего, под определенным давлением, при определенном освещении, при электрическом разряде, в неживой материи зарождается живая. Как это происходит,— главный вопрос, который не дает покоя креационистам, эволюционистам, много кому.
Вот точно так же меня интересует в искусстве. Меня очень интересует в искусстве, в какой момент эстетические принципы, эстетические факторы начинают порождать этическую программу, этические изменения. Почему прочитав ту или иную книгу, вы начинаете себя иначе вести? Попытки такого прямого воздействия на читателя предпринимаются в «Квартале». Я в «Квартале» пытаюсь читателя заставить действовать иначе. Это интересная задача. В сущности, это единственная задача, которая меня занимает.
«Океан» — это попытка воспитать человека с помощью тайны, потому что тайна, чудо, вообще момент иррациональности — это очень серьезный воспитательный, такой воспитывающий момент. Человек воспитывается чудом, тайной. Меня интересует, почему в одной истории появляется элемент тайны, например, в перевале Дятлова, а в другой не появляется. Что вообще делает тайну? Почему? Для меня самая таинственная ситуация, такая образцовая — это, наверное, женщина из Исдален или вот этот австралийский незнакомец, найденный близ Аделаиды, человек из Сомертона. Для меня вот это — божье послание миру. Есть и другие способы этического воздействия. Почему, например, дикие такие споры вызывает стилизованная под беллетристику и вообще такая довольно простая по оформлению книга Веллера «Приключения майора Звягина»? Веллер написал Звягина в лучшее время, как он говорит сам: «Лучшее время для прозаика — это с 30 до 60, даже с 30 до 45». Он написал «Звягина» на пике формы, он вложил туда главные мысли, и не только энергоэволюционизм. Он в «Звягине» пытается с помощью чисто стилистических средств воздействовать на этику. Там есть один кусок в главе «Будем живы — не помрем», когда майор пытается мотивировать к действиям человека, умирающего от рака. И он его спасает, исцеляет. Это такая история почти с воскресением мертвого. Стилистически эти две страницы, где он рассказывает возможные альтернативы, что бывает гораздо хуже, написаны просто на высочайшем техническом уровне. Когда читаешь Веллера, хочешь пойти и сделать. И он меня несколько раз в жизни, вот эта книга несколько раз в жизни меня мотивировала к поступку. И добавлю от себя, что совершать эти поступки необязательно, может быть, даже и не надо. Но воздействие — на лицо. Он добился эффекта, эффективности. Вся литература добивается одного: чтобы под действием чисто эстетических средств — музыкальности, лейтмотивов, сентиментальности какой-то надрывной — вызвать в человеке внутренние изменения. И вот этот эстетико-этический переход, когда он совершается,— это единственное чудо, которое может сделать литература. Потому что для меня ничего нет отвратительнее человека (ну, многое чего мне отвратительно, на том же уровне), когда он читает «ты пел до зари, в слезах изнемогая», или Набоковым восхищается снобски (хотя Набоков совсем не сноб), или цитирует в упоении Кафку, что то-то такое,— а потом идет и хамит, идет и обирает малолетнего.
Вот для меня, например, совершенно непонятно, как могли некоторые критики, позиционирующие себя как большие эстеты, в своих рецензиях так хамить и мотивировать это эстетическим неприятием пошлости. Ну так если ты такой эстет, то давай это как-то подкрепляй этикой, потому что иначе получается ощущение некоего человека, который читает эстетическую проповедь, простите, сидя орлом на унитазе.
Эстет и варвар вечно заодно.
Их жесты, разумеется, не схожи
Плебею вечно снится чин вельможи,
Но пить из дамской туфельки вино,
И лаптем щи хлебать — одно и тоже.
Пишет об этом Новелла Матвеева. Вот в этом-то и моральная катастрофа такого эстетизма. Я считаю, что если эстетизм не переходит в этическое поведение, то грош цена и ему, и самому этому синтезу.
