Это, по-моему, очевидная вещь. Прежде всего потому, что просто параллель с названиями совершенно ясна. И «Шапка» и «Шинель», конечно, тоже. Обратите внимание, что 42 в два раза меньше, чем 84. И это такое, знаете, замечательное напоминание о том, что «Москва 2042» по масштабу описываемых событий примерно в два раза меньше и смешнее, чем «1984». Конечно, Войнович ни в чем не ошибся, но легко быть правым в России. Как говорил Кабаков: «Знай эктраполируй».
Так вот, насчет «Шапки», понимаете, тут важна догадка о том, кто сегодня маленький человек. Ведь главный герой «Шапки» вызывает у автора некоторое сочувствие. Это такой писателишка, приспособленец. Он вызывает ту же смесь брезгливости и сочувствия, какая у Гоголя есть к Акакаию Акакиевичу. Ведь Акакий Акакиевич все равно не вызывает восторга. Его жалко, эта жалость жалкая и трогательная, но все равно чуть брезгливая. Не те чувства испытывает к нему Гоголь, которые испытывает он, допустим, к пани Катерине или к Черткову. Маленький человек не вызывает у него особенной жалости. Он, скорее, вызывает легкую усмешку с умилением, конечно. Жалеет, да: «Я брат твой». Но все-таки даже став привидением, Акакий Акакиевич может говорить только «эээ». Это далеко не случайно.
Поэтому «Шапка» как бы гипертрофирует, выводит на передний план тоску автора по тому, что герой все это терпит, что некому сопротивляться – ни влиятельному лицу, ни общей пошлости этого департамента. Герой симпатичный, автор ему симпатизирует вполне, но мера презрения гораздо больше.
Понимаете, ведь Войнович любил либо простых, органически цельных людей, как Чонкин, либо он любил все-таки героев сопротивления, каким он был сам. Ему не очень нравились оголтелые огнеглазые диссиденты, которые от всех требуют жертвовать собой, но ему нравились люди тихого, молчаливого, упрямого сопротивления. Чонкин для него – тоже такой ускользант, он умеет ускользать от этого государства, из его лап, умеет переводить себя в другую систему. Но Чонкин не живет применительно к подлости, Чонкин, можно сказать, это гениальный беглец из ловушки. Вся его жизнь увенчивается таким побегом, когда он оказывается американским фермером.
Войнович, конечно, не любит людей, которые терпят, он не любит «терпил». Между прочим, в «Монументальной пропаганде» и особенно в «Автопортрете» нарисован пусть автопортрет, но это автопортрет человека, заразительно и смело сопротивляющегося. Вот это, пожалуй, главное. Да, наверное, шапка – до известной степени продолжение гоголевской традиции.
