Войти на БыковФМ через
Закрыть

Не могли бы вы посоветовать хорошие детективы на английском языке для моего сына?

Дмитрий Быков
>100

Знаете, из англоязычной прозы я вам посоветовал бы огромное количество популярных текстов детективных, нон-фикшн, где повествуется о реальных преступлениях и их раскрытии. Ну вот замечательный совершенно документальный детектив «Человек с поезда» («Man from the train»), где речь идет как раз о реальных преступлениях, которые совершались в начале века в Штатах, продолжились потом в Европе и были раскрыты только в самое последнее время, только благодаря современным методам и благодаря множествам аналогий между этими преступлениями, которые были последнее время систематизированы. Вот все сообщения об этих преступлениях Билл Джеймс (спортивный, в принципе, журналист) собрал, нашел их устойчивые черты, и у него получилась четкая совершенно картина: какие убийства принадлежат этому маньяку, какие — другому. Есть несколько стабильных черт — всегда убивает топором, всегда убивает женщин, всегда убивает в радиусе трех миль от станции, и так далее.

И вот то преступление, которое у меня в романе «Июнь» упоминается (убийство всех на ферме в Европе) тоже этому человеку принадлежит; доказывается, что он уехал из Америки в Европу. Феноменально увлекательно и страшно доказательное расследование. Я вообще больше люблю нон-фикшн, потому что те схемы, которые подбрасывает жизнь, ни один персонаж никогда не осуществит в реальности, не выдумает. То, что подбрасывает — неожиданно — маньяк с его приплюснутым, плоским, но при этом изощренным изображением, того не изобретет никакой детектив.

Из хороший англоязычных книжек я бы вашему сыну посоветовал (раз уж он читает только по-английски) английские переводы Тилье. Я, кстати говоря, и начал его читать по-английски, потому что по-русски его ещё не было. И знаете, почему-то до сих пор на русский язык не переведена последняя книга Роберто Боланьо, вот эта «2666». Это такой роман-антиутопия, не утопия, а триллер, много там всего вокруг одного мексиканского города и одного немецкого писателя. Я примерно догадываюсь, какие там задействованы прототипы. Ну вообще история с таинственным писателем и его полуанонимными текстами, его исчезновением в каких-то тайных уголках земного шара,— это история чрезвычайно живучая и много где упомянутая. Я со своей стороны считаю, что английский перевод книжки Боланьо, этих пяти романов в одном томе — мне очень скрасили жизнь. Я помню, когда я долго жил в Штатах, и мне было ужасно скучно одному, книга Боланьо как-то меня радовала. И я, кстати, ужасно рад, что в эту поездку мне её подарили. После того, как я библиотеке прочел (взял её в Принстоне и там читал), у меня руки как-то не доходили купить. А теперь вот мне её подарили, и я с наслаждением её перечитаю. Есть она и в интернете, в полном виде — и в испанском, и в английском. То, что её нет по-русски пока,— это большое упущение. Это такая и мистическая история, и вместе с тем очень точная, и очень увлекательная. Вообще увлекательность кому удается, так это алкоголикам, приученным к кошмарам, являющимся иногда в делириуме. Грин это умел, и вот Боланьо тоже это умел. Он погиб от алкоголизма, в 50 лет от цирроза. Это не значит, что надо пить. Это значит, что тем, кто пьет, можно доверять.

В конце концов, понимает, у меня толерантное отношение к писателям сильно пьющим. Потому что, наверное, они это делают, чтобы притупить какую-то невыносимую остроту своих впечатлений, и такой пьяный бред, который встречается иногда у Грина, например,— это бред очень качественный; такой, которого трезвый не придумает. И колорит этих пьяных, странных фантазий в некоторых великих книгах особенно заметен, его ни с чем не спутаешь. Вот Малькольм Лоури (можно по-разному к нему относиться), роман «У вулкана» («Под вулканом», «Under the Volcano») — это роман гениальный. И в нем есть это ощущение, как бы вам сказать… Как у Дилана Томаса, например. Это ощущение какого-то и пьяного бреда, с одной стороны, чувства вины собственной и какой-то сгущающейся над миром катастрофы. Это те чувства, которые дает иногда (не всем, некоторым) такое сильное, креативное похмелье.

Вот мне кажется, что, как Некрасов говорил: «Я играю, чтобы размотать нервы» и садился играть долго перед каждой крупной работой, так некоторые пьют, чтобы размотать нервы, а не для того, чтобы найти забвение. Поэтому, скажем, у Куприна в «Черном тумане» есть такое ощущение сгущающегося ада. А вот Михаил Успенский наоборот говорил, что Фолкнеру (тоже человеку сильно пьющему) был в высшей степени знаком катарсис — чувство, с которым выходишь из опьянения. Это страшное облегчение, с которым выходишь из запоя. И у Фолкнера есть это чувство, скажем, в финале «Света в августе». Хотя я там никакого особого катарсиса не вижу, но вот тот, кто понимает, видит. И вот у Боланьо есть такое ощущение «пьяного мира»; ощущение, которое дается очень немногим художникам, которые, спиваясь, все равно остаются художниками.

Отправить
Отправить
Отправить
Напишите комментарий
Отправить
Пока нет комментариев
Что вы думаете о книге Роберто Боланьо «Дикие сыщики»?

Или «Дикие детективы», как ее тоже называют, «Savage detectives». Это замечательная книжка про молодых поэтов, объединенных дружбой и влюбленностью. Но, как всегда у Боланьо, это много подвешенных, распадающихся разных сюжетов триллерных, каждый из которых мог бы быть полноценным триллером. Атмосферу ужаса они создают именно своей неопределенностью, недоразвитостью. Ведь это Боланьо первым сделал в «2666» то, что мы сегодня видим как главный жанр триллера – например, в «Думаю, как все закончить» Кауфмана или в моем любимом фильме «Оставь мир позади», когда сам распад сюжета, отсутствие в нем логических связей становится главным фактором страха.

У Боланьо в «2666» множество…

Значительнее ли Роберто Боланьо, чем Борхес или Кортасар? Что, по-вашему, лучше: «Игра в классики» или «2666»?

Написано, безусловно, лучше «2666». Понимаете, трудно сравнивать роман в 300 страниц с романом в 900. Боланьо написал гигантскую эпопею, очень сложную, и там много мыслей. Но для меня Роберто Боланьо, конечно, главный писатель рубежа веков, и уж, конечно, писатель более масштабный, чем Хулио Кортасар. Не говоря уже о том, что «Игра в классики» прекрасно придумана, но слабо реализована. Тогда как «2666» — чрезвычайно масштабный и сложный замысел, и замечательное его осуществление.

Книга Роберто Боланьо, кстати, в ближайшее время выйдет по-русски. Я-то читал по-английски, по-испански я все-таки не настолько читаю, чтобы читать это в оригинале. Читал в английском переводе еще,…

Не кажется ли вам, что в романе Роберто Боланьо «2666» сознательно от главы к главе идет нарастание насилия?

Трудно сказать, так ли это, потому что насилие там, кажется, не главная тема. А главная тема — это иррациональная связь нескольких историй, строго говоря, всех историй в мире: что любое происшествие здесь и сейчас аукается непредсказуемо волной убийством и кошмаров в латианоамериканском городе. Один роман Арчимбольди в результате служит там руководством к действию серийного убийцы, и так далее. Но то, что тема романа скрыта, и то, что тема романа — вот это нарастание насилия и волна насилия, которая захлестывает читателя и под конец перестает им восприниматься ,— это там есть безусловно. Я лишний раз повторюсь, что для меня роман «2666» — загадка. Во-первых, он не завершен. Мы все-таки не знаем,…

Интересна ли вам история Билли Миллигана?

Мне безумно она интересна. Настолько интересна, что я планировал когда-то писать сценарий. И даже был у меня режиссёр, которому это очень нравилось тоже. Вот сидит в дурдоме парочка: ему — двадцать пять, ей — восемнадцать, у них обоих множественные личности. И им очень хочется как-нибудь реализовать эту их взаимную симпатию, но всё время получается так, что она японский рыбак XVIII века, а он американский конгрессмен, то она пятилетняя девочка, а он глубокий старец какой-нибудь грузинский. Ну, всё у них не получается! И они не могут синхронизироваться. Пока, в конце концов, не находят единственно верный способ эту синхронизацию произвести. Там довольно много было интересных коллизий смешных.…

Поступали ли вам предложения об экранизации «Июня»?

Нет, а как его можно вообще экранизировать. У меня есть ощущение, что «Июнь» — это такой роман из которого в принципе не получится фильм. У меня есть, по большому счету, только один роман, который я хотел бы видеть фильмом,— это «Эвакуатор», я писал его как сценарий. Можно при желании, наверное (но это нужно сильное желание нескольких сторон), сделать полную экранизацию «Остромова», но там проблема в том, что нельзя ни одной линией пожертвовать. Для меня это важная вещь именно потому, что это не роман о масонском кружке. Для меня это роман про Даню Галицкого, про его инициацию. Хотя когда у меня было предложение по экранизации «Остромова», мне предложили написать как раз такой байопик об этом великом…

Зачем в вашем романе «Июнь» история о ферме в Верхней Баварии?

Ну, она включена в повествование потому, что меня тогда мучила эта история, потому что она казалась мне предтечей фашизма, потому что она атмосферно была на месте. На самом деле, эта история раскрыта, как мне кажется. Во всяком случае, я прочитал американское исследование, вышедшее полгода назад, специально купил его в Штатах: «Человек с поезда», где увязывается вот это убийство на ферме с рядом совершенно аналогичных убийств, произошедших в Америке в 1909-1911 годах, и довольно известных. И находится прямая связь, много примет по почерку, доказывается, что, видимо, убийцу потому и не нашли, что он переехал в Европу. Это как раз очень жуткие истории, доныне не имевшие разгадки, и вот сейчас эта…

Зачем в рассказе «Игры в сумерках» Юрия Трифонова Борис ударил Анчика?

Он ударил Анчика не из-за чего-то, а почему-то; потому что в целом атмосфера такова. Ну как в фильмах Миндадзе, у него всегда такие фильмы-катастрофы, и люди ведут себя там непредсказуемо, они готовы с равной вероятностью целоваться, плясать, пить, прыгать с моста. Вспомните «Отрыв» — самую авангардную и, по-моему, самую раннюю его картину. Или вспомните дикую атмосферу «Милого Ханса, дорогого Петра»… Как раз сейчас вышла книга сценариев, так что многим, я думаю, станет понятно. Потому что жаловались на непонятность картины, а для меня она с самого начала была самым точным выражением эпохи. Потому что канун войны, всеобщая невротизация, всеобщее раздражение приводит к тому, что возникает…