Как раз тоска и отчаяние присутствуют многократно, есть даже термин «гефсиманское отчаяние» — предсмертная тоска Христа в Гефсиманском саду. Или страшная тоска Иова, или тоска Ноя. Это достаточно распространенное ветхозаветное чувство. Другое дело, что Ветхий Завет влюбленности и юмору особенного места не выделяет. Грех сказать, я не очень люблю себя цитировать, но что делать, если я на эту тему уже писал:
Ваятель, весь в ошметках глины,
Погонщик мулов и слонов,
Делящий мир на половины
Без никаких полутонов,
Вершитель, вешатель, насильник,
Строитель, двигатель, мастак,
С рукой шершавой, как напильник,
И лаской грубой, как наждак.
Бог не сомнений, но деяний,
Кующий сталь, пасущий скот,
К чему мне блеск твоих сияний,
На что простор твоих пустот,
Роенье матовых жемчужин,
Мерцанье раковин на дне?
И я тебе такой не нужен,
И ты такой не нужен мне.
Это, конечно, сказано не о боге, а вот о такой радикальной трактовке бога, которая не знает милосердия. Такая трактовка имеет быть. Для меня как раз Ветхий завет прежде всего, Новый завет — в меньше степени,— это летопись поступков, а не чувств. И прав совершенно Пастернак, говоря, что не интересуется слабохарактерными людьми великая культура. Как, собственно, и Шекспир: он не интересуется слабостью, бесхарактерностью. Это ниже его интересов. Он интересуется христианскими, высокими эмоциями, такими, как верность долгу, патетическая покорность судьбе, мужественная.
Но, разумеется, любой, читая Библию, может домыслить примерно эти чувства, как домысливаем мы ту интонацию, с которой следует читать текст. Содержание Библии — поступки, действия, а домысливаем мы чувства, эмоции. Это никак не летопись эмоциональной жизни христиан или древних евреев. Это летопись действий, страданий, а уж все остальное мы вольны вчитать.
Понимаете, вообще более тонкие и сложные эмоции, такие, как умиление или там ирония, насмешливость какая-то — достояние более поздних веков, более серьезных. Представьте себе: человечество большую часть жизни, такой дикой, грубой своей жизни прожило на войне. Большую часть времени оно воевало, а вне войны, как, скажем, у Толстого в четвертом томе «Войны и мира», где есть место таким эмоциям, как умиление, когда солдаты братаются с пленными, когда они слушают шепот звезд, нависших над ними. Действительно, умилению и состраданию, какой-то рефлексии есть место там, где нет необходимости повседневному выживанию. Библейские времена — это времена войны, созидания, бегства, выживания, и тут не до каких-то высоких эмоций. Или, если они есть, мы вчитываем их туда.
