Пьеса, конечно, лучше. Дело в том, что эта картина нравилась Елене Сергеевне Булгаковой. Но ей нравилось, скорее всего, то Алов и Наумов сумели пробить на советский экран запрещенную когда-то пьесу Булгакова. Что касается фильма — это хороший фильм, как и все кино Алова и Наумова, но это поэтический кинематограф, очень специальный. А поэтический кинематограф, сталкиваясь с игровой, плутовской, во многих отношениях трагифарсовой пьесой Булгакова, обнажает некоторую условность и заторможенность. Как мне представляется, лучшая роль — это то, что сделал Ульянов. Ульянов играет Чарноту как совершенно булгаковского персонажа. Баталов совершенно не знает, что ему делать, но, надо сказать, что и роль написана довольно слабо. Он играет, по сути, такого чеховского Гурова, попавшего в белую эмиграцию в Константинополь, в Париж. А что касается Дворжецкого, который самый красивый и самый демонический актер советского кино (романтик, и судьба такая трагическая),— он был гениален в роли капитана Немо, а Хлудов, который на самом деле Слащев, он совершенно другой. Он жестокий и страшный, и ничего красивого в нем нет.
Вертинский педалирует страшные детали его облика, его гнойные зубы, его зеленые глаза,— он действительно жуткий персонаж. Его и убил (скорее всего, в это можно верить) брат несправедливо расстрелянного им человека, никто ему не простил. И Хлудов, для которого возвращение остается блаженством, мечтой, утопией,— это совсем не булгаковский герой. Или, если булгаковский, то из самых жутких булгаковских героев, самых неоднозначных.
Для Дворжецкого же, который вообще не рожден по своей природе играть мерзавцев, для него это — демон, «опаленный языками подземельного огня», по Блоку говоря. И мне кажется, что единственный, по-настоящему булгаковский образ там,— это то, что делает Ульянов. Абсолютно великий, гротескный, хулиганский актер. Сцена с Парамошей, когда он потрошит этого парижского разъевшегося типа, с которым теперь его бывшая любовница,— что там говорить, шедевр. В остальном, конечно, этот фильм мне кажется пьесе не адекватен. Адекватен был спектакль табаковского театра.
