Так, понимаете, эта литература и была во многом его аутотерапией. Там он был силен, в жизни он был слаб. Когда он не мог писать, когда не было этой аутотерапии, это была просто гибель, просто жизненная катастрофа.
Понимаете, почему для писателя творческий кризис — всегда такая болезненная вещь? Вовсе не потому, что он должен всё время писать, графоманить. Это не так. А просто потому, что это его способ лечения. Пока у Маяковского был контакт с лирическим героем, пока у него была способность писать стихи — любые, пусть даже иногда это бывала какая-нибудь, прости Господи, агитка — всё было в порядке. Он умел это заговаривать, как зубную боль. Но как только он почувствовал, что лирический мотор проседает, глохнет, тут сразу же и самоубийство.
И с Гоголем та же история. Гоголь мог жить, пока писал. Пока писал, он был богом на страницах. Как только наступил творческий кризис (по понятным причинам: там их было множество — прежде всего, конечно, реальность перестала поставлять темы), так сразу же это совпало со смертью.
