Книга Скатова очень хорошая, но лучшая биография Некрасова – это «Рыцарь на час», то есть автобиография. Или, если брать прозу, то это «Жизнь и похождения Тихона Тростникова». Он начал писать в 40-е годы автобиографический роман. У Некрасова вообще было два неосуществленных великих замысла: автобиографический прозаический роман «Жизнь и похождения Тихона Тростникова» и неоконченная великолепная по эскизам драма в стихах «Медвежья охота», где он выносит приговор поколению и где медвежья охота вырастает до такого масштабного символа. Только у Тендрякова в рассказе «Охота» она была так же интерпретирована. Такая охота на своих, потрава.
Про Некрасова мог написать только Некрасов. Человек, одержимый биполярным расстройством; сложный, депрессивный, никогда не довольный собой, гениальный поэт при этом (действительно гениальный, тут, по-моему, двух мнений нет). Некрасов не может быть интерпретирован поэтом меньшего масштаба. Галич мог о нем написать, Ахматова могла бы о нем написать. Она многому у него научилась, но, к сожалению, она литературоведением занималась мало. У нее были работы ненапечатанные о Достоевском, уничтоженные потом. Я думаю, кстати, что Достоевский мог написать о Некрасове, потому что его статья о Некрасове, еще полная веры в то, что он выздоровеет, – это благодарная, глубокая статья. Мне кажется, что писать биографию Некрасова мог человек вроде Чуковского – такой же одержимый и с такой же больной совестью. Но Некрасова в целом Чуковскому просто не дали написать, у него времени не было. Его книга «Поэт и палач» о Муравьеве, о записках Панаевой, об огаревском наследстве – все это осталось в эскизах, осталось не закончено. Все это встречалось бешеными и яростными отповедями. Да и вообще эпоха не располагала. А книга «Мастерство Некрасова», которая ему все-таки Ленинскую премию принесла, – это книга очень советская, суконным языком написанная, хотя и на огромном материале. Там, к сожалению, биография Некрасова отступает на второй план. А на первый выходит, например, композиция «Кому на Руси жить хорошо». Это, скорее, филологическая работа, нежели биографическая.
Вот Некрасов мог ожить под пером Чуковского, потому что Чуковский был сам человеком с больной совестью, рыцарем на час, все дела. Чтобы писать биографию Некрасова – помните, как говорил Шкловский, – надо «пуд соли съесть и этот пуд слезами выплакать». Вот тогда можно говорить о Некрасове и о его ошибках. Я бы, честно, не взялся. Потому что это надо быть поэтом некрасовского масштаба. Хотя то, что я движусь в его фарватере, – для меня совершенно несомненно. В фарватере называния вещей своими именами. Я не говорю о том, что он был действительно гениальным лириком.
Слепакова, которая все три тома некрасовской лирики знала если не наизусть, то близко к тексту (Блока и Некрасова она знала так), могла бы это сделать. Она очень много мне прояснила. От нее я знаю:
Так, служба! сам ты в той войне
Дрался — тебе и книги в руки,
Да дай сказать словцо и мне:
Мы сами делывали штуки.
Я это стихотворение услышал от нее, понятия не имея о нем. И оно так меня потрясло!
Поймали мы одну семью,
Отца да мать с тремя щенками.
Тотчас ухлопали мусью,
Не из фузеи — кулаками!
Я поверить не мог, что это тогда написано. Помните, как Маяк, слушая, как ему Брик читает «Современников», спрашивал: «Неужели это не я написал?»
Князь Иван — колосс по брюху,
Руки — род пуховика,
Пьедесталом служит уху
Ожиревшая щека.
Чудо! Я думаю, что Некрасова стоит писать биографию, когда мы поймем, какую страшную службу сослужила ему Россия за все его подвиги. Как компрачикосы русского революционного движения, русского марксизма, русской критики изуродовали это великое дарование. Я продолжаю думать, что и рак, от которого он погиб, был инспирирован неизлечимым, трагическим самоедством. Все-таки соматические, психосоматические причины, мне кажется, здесь были на первом месте. Не надо меня разубеждать, я не профессиональный врач.
